— Я поговорю с ним, дед, — коротко сказал я, собираясь уходить. Дед трижды перекрестил меня.

На негромкий стук колотушки на воротах тер-айр, фу-ты, Бдаланц Баласан, тотчас же откликнулся.

— Кто в такой поздний час вламывается в чужой сон? Что ему надо? — раздался ворчливый голос в глубине двора.

Двор был обнесен высоким забором с воротами на реях. Все честь по чести, как полагается у богатых людей.

Пока я собирался с духом, мучительно размышляя, как ответить на вопрос, кого занесло среди ночи к чужим дверям, за воротами послышалось шарканье ног, кудахтанье встревоженных кур, тяжелое дыхание человека.

— Ну что молчишь там? Кому понадобился среди ночи старый человек, который отошел от господа бога, не спелся с ним на старости лет? Слава богу, причастия я теперь не принимаю, покойников не отпеваю. Кого привело в мой дом в такой час и за какой надобностью?

— Я, тер-айр, — сорвалось у меня.

— Типун тебе на язык! Говорю, отошел от господа бога. Чего надо?

— Дядя Баласан, мне до зарезу нужно к вам…

— Ишь ты, до зарезу! Ему мало дня. Нет, на ночь глядя…

Голос за воротами как-то обмяк, потеплел даже, видно, наш супряжник стал приходить в себя.

— Да кто ты будешь, малыш? Не внук ли нашего Оана?

— Он самый, дядя Баласан.

А про себя подумал: хороший малыш, за четырнадцать уже перевалило!

— Так бы сразу сказал, — проворчал голос и стал отодвигать засов на воротах.

Дядя Баласан был в одном исподнем. Впустив меня во двор, все же сурово спросил:

— Чего ночью приперся? Не горит же?

— Горит, тер-айр, — снова сбился я. — Ох, как горит! Отведи меня куда-нибудь. Здесь я не могу говорить.

— Ого! — проворчал дядя Баласан. — Ворвался в чужой дом среди ночи и Государственную думу мне тут открывает. Ему явочный пункт подавай.

Но он все же отвел меня в хлев, напугав сразу козу, рогатого барана, осла и мирно разжевывавшую свой дневной корм комолую корову.