С какой жадностью я кинулся осматривать товарища, отыскивая на нем следы сабельных ран, ощупывая волосы, опаленные порохом. И какая во мне всколыхнулась зависть, когда вдруг на левой его щеке я заметил царапину!

— Это от пули? — спросил я, показывая на шрам.

— Конечно! — поспешно отозвался Азиз, и в голосе его прозвучали нотки нескрываемой гордости. — Я тут с вами болтаю, — спохватился он вдруг, — а дело не ждет.

— Какое дело?

— Это уж военная тайна, — уклончиво ответил Азиз и огляделся. — Где у вас тут дед?

Через день-другой Азиз снова заявился среди ночи. Как и в первый раз, не замечая меня, отвел деда в сторону. Они долго шептались в углу.

Я наблюдал за Азизом и радовался. Радовался тому, что вчерашний плакса стал важным человеком, шишкой на ровном месте, и ему взрослые многое доверяют. И еще где-то сердился на него. Шельмец. Без году неделя в партизанах, а разыгрывает из себя великого конспиратора. И словом не обмолвился ни со мною, ни с Аво. Будто в этом доме один дед. Уходя, он только сочувственно посмотрел на меня своими темными припухшими глазами.

Ну, хорошо!

Пусть мы не партизаны, как Азиз или там Айказ. Пусть не связные Шаэна. Никому из теванистов не успели разукрасить лицо, как это сделал Айказ, но ведь мы тоже что-то делаем? Раненый солдат, красноармеец, который в исповедальне тер-айра скрывается, не святым духом питается. Его надо кормить-поить. Попробуй все это делай, неси ему еду и воду, не навлекая подозрения, когда теванисты всюду шныряют по селу. Нелегкое, скажу вам, дело присматривать за раненым.

*

Однажды я нес еду раненому и вдруг услышал писклявый голос. Ни дать ни взять Сурик, впавший снова в детство. Но это был не Сурик, а его меньшой брат, такой же щупленький, крест-накрест перевязанный материнской шалью. Он стоял в углу дома Согомона-аги, на возвышенности, откуда можно было обозреть двор, и, окруженный толпой таких же сорванцов, подбадриваемый ими, кричал через забор:

— Эй вы, гимназисты, жалкие салаги, селедки! Выходи, сколько вас там?! На левую руку.

Улыбнувшись набежавшим воспоминаниям, я прошел мимо. Я не удивился бы, если бы из-за угла выскочил весь увешанный деревянными саблями и маузерами какой-нибудь крепыш, новоявленный Аво, изображавший из себя Нжде или там Тевана, Тигран-бека или еще кого.

Не знаю уж, почему Каро приспичило сейчас, когда Теван с его бандой так разгулялись, когда они, облюбовав наше село, засели в нем, не двигаясь дальше, поставить «Намус». То ли по заданию дяди Саркиса, чтобы отвлечь внимание теванистов, промышлявших мародерством и разным разбоем, то ли из любви к искусству. «Намус» был поставлен отлично, имел успех. Не будь теванистов, мы бы пошли показывать и в окрестные селения — так мы часто делали, но тут так развернулись события, что, как говорится, дай бог ноги. Во время постановки нагрянули красные. Что было! Началась перестрелка. Два раза пуля свистнула возле моего уха и шлепнулась о стену. Мы залегли. Артисты с визгом заметались по сцене, а Бархудар [90] с большими портняжными ножницами в руках как стоял посреди сцены, так и остался на месте.