Ложе берданки как бы срослось со щекой и плечом деда. После каждого выстрела через плечо летела горячая желтая гильза. Уже перечислены сыновья, родственники, погибшие на войне, а новые и новые имена сыплются без конца. Вся ярость, собранная по капельке, все обиды, которые он испытал в жизни, казалось, клокотали в нем, искали выхода.

В толпе солдат мелькнуло знакомое лицо. Я даже уловил на миг вдавленный лоб — отметина Айказа.

— Узнаете этого меченого? — дед поворачивает к нам пылающее лицо.

Я молчу. Меня бьет мелкая дрожь, и я боюсь — не сумею вымолвить ни слова. Не от страха, нет, а от какого-то липкого нервного возбуждения. Выручил Аво.

— Узнаем, дед, Самсон, — живо отозвался он, и голос его прозвучал так спокойно, что можно было подумать, что мы не на настоящей войне, а играем в войну.

— Правильно! Страх не заслепил тебе глаза. Он самый, сын шорника Андроника. Про волка речь, а он навстречь!

Щека деда снова плотно прижалась к прикладу берданки, и я видел, как его пальцы, темные от въевшейся глины, дрожали на ложбинке цевья.

За окном, размахивая маузером, как палкой, Самсон рвался вперед, опережая бегущих.

— Врешь, не спасешься, головорез! — прокричал дед. Раздался выстрел, и Самсон, сын шорника Андроника, упал на землю, выронив маузер.

Но вдруг голос деда сорвался. Дед уронил ружье и оперся руками об пол. Пуля пробила плечо.

Мы перенесли деда на тахту.

На улице сквозь ружейный грохот раздавалось:

— Ура-а!

— Дед, а дед, слышишь? Наши! — тормошили мы деда, испуганно склонившись над его побелевшим лицом.

V

С улицы донесся голос Гайка, рассыльного сельсовета:

— Эй, Арсен, Аво, чего там замешкались? Эй!..

Мать задержала нас на минуту, чтобы перехватить ниткой самые заметные прорехи на одежде.

— Сейчас, Гайк-джан, сейчас выйдут! — крикнула она во двор, продолжая возиться с нашей одеждой.

— Не томи их душу, сноха! Знаешь, какой день у них сегодня! — слабым голосом проворчал на своей тахте дед.