— A-а… Его Величество. Ну что ж, ему даже полезно. Прошу.
И вот Крадус в этом сумрачном кабинете, всегда наводившем на него лично тоску. Здесь, кроме хозяина, обнаружились двое юношей. Странное дело: они видели, что — король, но ни глубокого поклона, ни поклона помельче Крадус от них не дождался! Этим парням недавно крепко досталось, видно: рубахи на них порваны были, у одного даже забрызгана кровью, оба имели свежие кровоподтеки.
Стоя у окна, спиной ко всем, Канцлер объявил:
— Господа студенты сейчас начнут. Они долго отказывались, но мы их уговорили… Вот только имя сочинителя упорно не хотят назвать. Глупо: оно не тайна уже! — Тут он чихнул. — Вот видите: правда! А королю должно быть любопытно вдвойне, поскольку стишки, которые будут спеты, слагались здесь, в этом самом дворце, прямо над его венценосной головой… Ну, мальчики? Мы слушаем.
Крадус мало что понял из этого предисловия. Кто-то слагал стишки над его головой… Где именно? На крыше?
Двое арестантов взяли гитары, переглянулись… И суровая гибельная решимость зазвенела в их хрипловатых голосах:
Тут был проигрыш без слов, и Канцлер заметил:
— Его Величество не поспевает за вами, я по выражению лица вижу. Я только повторяю для него, — и очень внятно, очень доходчиво Канцлер произнес: «Давайте что-то делать, чтоб духу не пропасть… чтоб не глумилась челядь… и не кичилась власть». Разобрали? Слушаем далее.
Тут Канцлер снова чихнул, Крадус сказал: «Будь здоров», и певцы замолчали.
— Слушай, — просительно сказал ему король. — Я потом вникну, а? А то теперь мысли мои совсем не туда скачут… Я что хотел-то? Насчет речи моей напомнить. Не написал еще? Ну приветствие пенагонскому принцу. Ведь он здесь уже! А это… оно не к спеху, а? Не горит?
— Как знать, как знать, — едва заметно усмехнулся Канцлер. — Возможно, и не горит пока, но уже тлеет. А речь — помню, к обеду закончу. Не смею задерживать. — Он поклонился.
Крадус вышел из этого сумрачного кабинета, где он почему-то озяб.
— А что это за намек был? — спохватился он уже за дверью, и вопрос оказался обращенным к двум окаменевшим гвардейцам. — Будто сочинялось это здесь, во дворце… почему-то над моей головой? Кому ж там сочинять? — Король поднял глаза к потолку. А песня за дверью продолжалась, гнула свое:
Вышла Оттилия, чертовски деловая и в то же время полная какого-то сарказма:
— Ну, свояк! Такое выслушать — и заявить, что «не горит»?! Поразительно…
— Погоди. На кого он намекал-то? На немого Патрика, что ли?
— Сообразили сами? Вы — гений! Да-а, этому несчастному воспитаннику королевы неплохо бы быть