Крокетт глотнул остывшего кофе.

– Бог мой! Это… ужасно!

– Это призрак, – сказал Форд. – Идеальный логический призрак, неизбежное следствие сверхчувствительности мыслящей машины. И к интеграторам невозможно применить трудовую терапию.

– Сигарету не желаете? – Крокетт выдохнул дым и нахмурился. – Вы убедили меня в одном, доктор. Нужно сматываться отсюда.

Форд похлопал рукой по воздуху:

– Если моя теория верна, то способ лечения есть – индуктивная терапия.

– Э-э?

– При своевременном вмешательстве Бронсона можно было бы исцелить. Для этого и существует терапия. Так вот, – Форд прикоснулся к блокноту, – я построил исчерпывающий психический портрет Бронсона. А также отыскал почти полного его двойника – очень похожая история болезни, образование и характер. Поврежденный магнит можно исправить размагничиванием.

– Только мы имеем дело с призраком, – напомнил снова помрачневший Крокетт.

И все же его заинтересовала любопытная теория Форда и способ лечения. Спокойствие, с которым врач признавал суеверные легенды и обосновывал их, очаровало ирландца. Вместе с кровью кельтских предков он унаследовал их мистицизм и суровую решимость. Прежде атмосфера станции казалась ему почти нестерпимой, но теперь…

Станция была автономна, и для ее обслуживания хватало одного оператора. Сами интеграторы работали как хорошо смазанный, запечатанный механизм. С момента создания они больше не требовали ремонта и были совершенны в своем роде. Казалось бы, с ними ничего не может случиться… кроме, конечно, привнесенного психического надлома. Но это не отразилось на их работе. Интеграторы продолжали решать замысловатые задачи и всегда давали правильные ответы. Человек на их месте давно бы свихнулся, но радиоатомный мозг лишь фиксировал маниакально-депрессивный паттерн и транслировал его… крайне болезненно.

На станции поселилась тень. Уже через несколько дней доктор Форд заметил ее, неосязаемую, томительную, по-вампирски высасывающую жизнь и энергию из всего вокруг. Сфера ее воздействия протянулась за границы самой станции. Временами Крокетт поднимался наверх и, закутавшись в парку с нагревательными элементами, отправлялся на рискованные вылазки. Он доводил себя до полного изнеможения, пытаясь убежать от притаившейся подо льдом чудовищной депрессии.

Тень неуловимо сгущалась. Прежде Крокетта не угнетали серые свинцовые тучи Антарктиды, и исполинские горные цепи, что высились вдали, словно потомство мифического Имира[55], до недавних пор не казались разумными существами. Они были наполовину живыми, но слишком древними, слишком утомленными, чтобы сдвинуться с места, и с вялым, тусклым удовлетворением по-прежнему лежали, скорчившись у бесконечного горизонта ледяной пустыни. А когда тяжелые, мощные, безмерно уставшие ледники сползали вниз, на Крокетта накатывал прилив депрессии. Его здоровый живой разум сжимался и слабел под таким нажимом.