– Он когда-нибудь раньше работал с пластиком, док? – спросил ирландец.

Его тянуло поговорить, молчание лишь усиливало мрачную атмосферу.

– Нет, но он сноровистый. Мозг Куэйла включается в работу точно так же, как и руки, так устроена его психика. Прошло три недели. Куэйл уже далеко продвинулся на пути к выздоровлению.

– Но это ничего не изменило… для них. – Крокетт повел рукой в сторону белых башен.

– Знаю. Пока не изменило… Но подождите немного. Когда Куэйл полностью поправится, думаю, интеграторы уловят эффект терапии. Индукция – единственно возможный способ лечения радиоатомного мозга. Очень плохо, что Бронсон так долго пробыл здесь один. Его можно было спасти, если бы…

Крокетт не хотел задумываться об этом.

– А сны Куэйла? – Форд усмехнулся. – Ловкий трюк. Но в нашем случае это оправданно. Куэйл встревожен, иначе он не сошел бы с ума. И его тревоги отражаются в снах, искаженные целым рядом внутренних цензоров. И мне необходимо дать правильную трактовку этих снов, выяснить их символику на основе того, что я знаю о самом Куэйле. Тест на словесные ассоциации очень мне в этом помог.

– Как?

– Он был неудачником. Это началось с самого детства, в отношениях с родными. Он ненавидел и боялся тирана-отца. С малых лет Куэйлу внушили, что он не может ни с кем соперничать и обязательно провалится. Любое препятствие он идентифицирует со своим отцом.

Крокетт кивнул, рассеянно следя за показаниями приборов.

– Вы хотите разрушить те чувства, которые он испытывал к отцу?

– Смысл скорее в том, что отец имел над ним власть. Я должен доказать Куэйлу, что у него есть способности, а также изменить его убежденность в непобедимости отца. Религиозная мания здесь, возможно, тоже замешана, но это второстепенный фактор.

– Призраки! – сказал вдруг Крокетт и уставился на ближайший интегратор.

В холодной ясности флуоресцентного света Форд повернулся в ту сторону, куда смотрел Крокетт, и, поджав губы, окинул взглядом весь огромный подземный зал, где в полной тишине безучастно стояли высокие колонны.

– Знаю, – сказал Форд. – Не думайте, что я этого не чувствую. Но я борюсь, Крокетт. В этом вся разница. Если бы я просто сидел в углу и впитывал депрессию, она бы меня одолела. Я остаюсь активным и смотрю на нее как на своего врага. Это лучший способ.

Суровое, напряженное лицо врача как будто заострилось.

– Сколько еще…

– Мы приближаемся к финалу. Когда выздоровеет Куэйл, можно будет сказать точнее.

…Бронсон, съежившийся в темноте, погруженный в безразличную, беспомощную депрессию, в сплошной глухой ужас, настолько подавляющий, что любая мысль была невыносимым и тщетным усилием, воля к борьбе угасала, и оставались только страх и смирение с удушающей, сжимающейся темнотой…