Долгое время Джейн снились кошмары: воображение упрямо воскрешало те картины, что разум отказывался вспоминать в часы бодрствования. Она видела бабушкину комнату такой же, как в последний раз: лавины накрахмаленных штор, солнечный свет, красная фарфоровая туфелька, кукла, служившая подушечкой для булавок, бабуля втирает кольдкрем в морщинистые руки и нервничает все сильнее, когда по дому раскатываются пульсирующие волны голода, исходящие от создания, затаившегося глубоко под землей.

Наверное, оно очень проголодалось, а ненастоящий дядя, притворяясь, что у него вывихнута нога, вертелся и ерзал на диване, пустой человек, не чувствующий ничего, кроме потребности в пище, той кровавой пище, что требовалась ему для выживания. Бездушный автомат на застекленной веранде и ненасытное существо в подземной пустоте, оба пульсируют от единого голода и жаждут единой трапезы…

Бобби решил передать искусительное сообщение не с глазу на глаз, а через окно. И это был невероятно мудрый ход.

Бабуля, наверное, быстро обнаружила, что комната заперта, что выхода нет, и напрасно толстые пальцы, испещренные старческими пятнами и покрытые скользким кольдкремом, тянули за дверную ручку.

Джейн не раз снился звук этих шагов. Поступь, которой она никогда не слышала, была громче и реальнее любых известных ей звуков. Джейн совершенно точно знала, как он топал по лестнице – топ, топ, топ, – преодолевая по две ступеньки за раз, а бабуля испуганно прислушивалась и понимала, что это не дядя, ведь дядя подвернул ногу. Должно быть, в тот момент она задрожала, и у нее бешено заколотилось сердце, и она решила, что в дом забрались грабители.

Все это не могло длиться долго; удар сердца – и шаги уже в коридоре, а дом сотрясается и пульсирует от ликующего предвкушения долгожданной трапезы, и гулкие шаги раздаются в такт этой пульсации – быстрые, широкие, чудовищно целеустремленные, – и в замке поворачивается ключ, а затем…

А затем Джейн просыпалась.

Она не раз говорила себе – и тогда, и позже, – что маленький мальчик не виноват. Она нечасто видела Бобби, а при встречах убеждалась, что он почти ничего не помнит: старые впечатления вытеснялись новыми. На Рождество ему подарили щенка, и еще он пошел в школу. Узнав, что ненастоящий дядя скончался в сумасшедшем доме, Бобби не без труда понял значение этих слов, поскольку младшие никогда не считали этого дядю членом семьи. Для них он был частью игры, в которую они играли – и которую выиграли.

Понемногу безымянные страдания, однажды владевшие этим домом, поблекли, а затем и вовсе исчезли. Сильнее всего они чувствовались несколько дней после смерти бабули, но предполагалось, что так сказывается шок, а когда муки закончились, предположения сменились уверенностью.