Да, таилась в этой вещице некая магия, тлела в ней искорка древней жизни. Я любовался тусклой лучистостью Золотого яблока; оно же в ответ подмигивало мне своим холодным многоглазьем. Казалось, вся красота былого сжалась в этот шарик, с легкостью умещавшийся в моих ладонях. Окруженный мглой, он целиком вбирал в себя чахлый свет лампы затемнения и сиял, как солнце, восходящее над зачарованной землей.

Из забытья меня вывел голос Аргайла:

– А вы сможете его открыть?

Поколебавшись, я ответил:

– Не знаю. Возможно. Попробовать?

– Да, пожалуйста. Думаю, внутри ничего нет, но все же… Знаете, мне сейчас вспомнилось: я ведь не впервые слышу о секретном замке. Даже не понимаю, как могло выскочить из головы… Один старик, американец, рассказал мне, что много лет назад он пытался открыть помандер. Я обещал показать ему эту вещь, но бедняга погиб, не дождавшись нашей встречи. Было этого осенью сорокового, в Лондоне.

Я помнил ту кошмарную осень.

– Неудивительно, что забыли, – сказал я Аргайлу. – Наверняка вам просто было не до того – такая творилась жуть. А не был ли тот старик хранителем… – Я назвал музей.

– Ну да, это он.

– Изучением помандера он занялся в девятнадцатом, – сообщил я. – Все записал, и эта бумага у меня в кармане. Трюк совсем несложный, если его знать. Но пока не узнаешь…

Я знал, поскольку видел схему, но все равно мои пальцы двигались слишком неловко по вычурной филиграни. Лишь через несколько минут удалось справиться с замком. И вот скрепленные крошечной петлей половинки разошлись. Шар оказался полым.

Полым, но не пустым.

Я увидел стопку многажды сложенных листов бумаги, и выглядели они не сказать что ветхими. На ощупь как пергамент, но не толще луковой шелухи, и видно, что исписаны: тут строчка, там слово, и все на современном английском.

– Вот вам и клад, – сказал я Аргайлу.

Листы потрескивали, пока я их разворачивал. И вдруг Аргайл, наблюдавший через мое плечо, протянул к ним руку, прежде чем я успел что-то прочесть в тусклом сиянии лампы.

– Дайте, – произнес он напряженным, взволнованным голосом.

Этим же тоном он говорил о том, как забыл под бомбами рассказ старого музейного хранителя.

И теперь в его движениях сквозила чуть ли не ревность. Он выхватил у меня листки и поднес к ним лампу так близко, что они едва не затлели.

Несколько мгновений я смотрел на его худую фигуру, очерченную тусклым сиянием лампы затемнения. Он не двигался, лишь тихо хрустел пергаментом. Наконец я услышал выдох – очень длинный, почти беззвучный, полностью опустошивший легкие.

– Что там? – спросил я.