— Когда вдумаешься в значение вопроса, поставленного сегодня в повестку дня, то создается впечатление, что не все товарищи серьезно подошли к нему. Здесь готовится отчет парторганизации всего района областному комитету. В обкоме, наверно, не надо рассказывать, какая Пеструшка дает молока на пол-литра больше или меньше, и там не станут советовать уменьшать или увеличивать у этой Пеструшки норму кормов на полкило. Слишком маленькими представляются и те достижения, о которых здесь говорили другие. Речь должна идти о более крупных делах. О научно-техническом прогрессе во всех областях народного хозяйства района и о задачах, поставленных им в современную техническую эпоху. Об этом здесь говорилось слишком мало. Перед лицом областного комитета надо суметь проанализировать состояние научно-технического прогресса и знать, куда он ведет и какие задачи кому диктует...

Тимофей Терентьевич говорил медленно, вопросительно посматривая вокруг, доходит ли до всех, насколько важны его замечания. Он продолжал:

— Здесь говорили о нехватке рабочей силы и текучести кадров. Это само по себе ясно, и вам должно быть известно, что рабочая сила перемещается со всего района к нам.

Что ж, это была правда, но странно прозвучали слова «со всего района — к нам». «Говорит словно из Ватикана посреди Рима», — изумился Филипп Харитонович.

Завотделом промышленности и строительства заметил выступавшему:

— Время идет. Не будете ли вы добры рассказать о состоянии строительства в Утуёки хотя бы в том объеме, как говорили здесь другие?

Тимофей Терентьевич взглянул на него, хмыкнул, но не прервал хода своих мыслей:

— Почему рабочая сила района стремится к кам? Потому что мы лучше организовали условия работы и быт. Современному человеку нужны не только работа и еда, его не устраивает любая крыша над головой. Ему нужно жилье, отвечающее требованиям его жизненного уровня и культуры. Да, время идет... — Он посмотрел на завотделом и мягко объяснил: — Вы думаете, что я смогу в тех же объемах и кратко рассказать о стройке, чьи капиталовложения больше, чем у всех районных предприятий, вместе взятых? Если обком партии заинтересуется нашей работой, он получит необходимые сведения прямо из Москвы, более детальные, чем получил бы при посредничестве райкома.

Возникло тяжелое молчание. Филипп Харитонович барабанил пальцами по столу. Другие ждали, что он в такой ситуации скажет. Непросто было это сделать. Можно и нужно было бы сказать, что у райкома с крупнейшей в районе стройкой не налажены нормальные контакты и что причиной тому отрицательное отношение начальника стройки к налаживанию контактов. Члены бюро знают и не раз обсуждали это между собой. Если дискуссия на эту тему возникнет сейчас, она не укрепит, а обострит отношения. Филипп Харитонович наконец сказал заведующему отделом райкома:

— Тимофей Терентьевич прав. Вопрос о работе стройки в Утуёки нельзя рассмотреть мимоходом и кратко. Мы еще не подготовлены к этому вопросу. Он требует отдельного рассмотрения.

После перерыва перешли к обсуждению вопроса о культурной работе в районе. Это тоже было знакомо Тимофею Терентьевичу. Не все слои населения вовлечены в сферу воздействия культработы, особенно в небольших населенных пунктах. Недостаточно интенсивно вовлекаются новые силы в драмкружки и хоры.

Тимофей Терентьевич делал вид, что слушает, но слова скользили мимо его сознания, как тиканье настольных часов. Если прислушаться, они ходят громко, но, если забыть, не слышишь их совсем.

День был солнечный. С крыш свешивались сосульки, с них падали капли. Это еще не признак весны, но она не за горами. Надо бы снова поехать отдыхать в Сочи. Тимофей Терентьевич любил глядеть на Черное море, слушать его плеск о камни. Море успокаивает, рождает неторопливые, спокойные мысли. Особенно когда большие волны накатывают на берег, играя отшлифованными камнями. У моря есть сила! Волна не родится большой, она нарастает и набирает силу в движении. Как человек на жизненном пути. Временами волны ослабевают, словно отдыхая или играя. Но к берегу они всегда подходят большими и сильными, точно вобрав в себя все силы, чтобы затем умереть шумно и ярко.

Там делают вкусный шашлык. А с ним подают терпкое переливающееся сухое вино. Еще лучше — коньяк. Он почувствовал голод. Долго ли еще продлится это заседание?

— Я должен позвонить, — сказал он и вышел.

Машина стояла на райкомовском дворе. Туда можно было выйти с черного хода. Шофер сидел, читая, как всегда во время ожидания. Увидев приближающегося начальника, он завел мотор, но тотчас выключил его, потому что тот вышел без верхней одежды.

Тимофей Терентьевич открыл коньячную бутылку и отыскал закуску, бутерброды с сочными ломтиками малосольного лосося. Жена знала вкус мужа. Он не спеша потягивал коньяк, заедая лососем. Затем вернулся в райком. Не входя в комнату, где заседали, позвонил в Утуёки. На стройке не произошло ничего особенного. Секретарь сообщила только, что звонили из Москвы Оттуда кто-то едет.

— Кто и когда? — спросил начальник.

— Не назвали имени, — ответила секретарша. — Прибудет послезавтра «Арктикой».

В комнате, где шло заседание бюро, было тепло. Тимофея Терентьевича разморило. Временами он спохватывался и изображал внимательного слушателя. Потом голова опускалась на грудь и глаза сами закрывались. Выступления казались нескончаемо длинными. Первый секретарь райкома под конец хотел дать слово Тимофею Терентьевичу, но, взглянув на него, раздумал. Когда заседание окончилось, он попросил его задержаться на минутку.

— Что ты хочешь? — попытался приободриться Тимофей Терентьевич.

Филипп Харитонович посмотрел на него долгим взглядом, чуть слышно вздохнул и, дождавшись, когда они останутся вдвоем, спросил:

— Ты выходил звонить?

— А что?

— Тебе не кажется, что ты выпиваешь иногда в неподходящее время?

— Я думал, что у тебя ко мне дело есть.

— Это тоже дело, и было бы еще другое, но не знаю, в состоянии ли ты сейчас разговаривать.

— Я готов слушать. Только коротко и без предисловий.

— Что ж, в таком случае коротко. Мне позвонили из Москвы из вашего главка, спросили, что нового в Утуёки.

— Почему они спросили у тебя?

— Наверное, предположили, что мы в курсе дела.

— Только что я узнал, что оттуда опять кто-то едет. Так что инспекторов и ревизоров хватает.

— Он зайдет и в райком, так мне сообщили по телефону.

— Не ты ли его пригласил? — Не получив ответа, Тимофей Терентьевич задал следующий вопрос: — Как его фамилия?

— Скворцов.

— Не знаю такого. Может, он из партийного комитета главка?

— Может быть.

— Не архиповских ли рук это дело? Этот наговорит, если Скворцов по его инициативе едет сюда.

— Каково твое отношение к этому?

— К чему?

— Таким путем мы действительно далеко не уйдем. — Как далеко ты хочешь идти?

— Так далеко, чтобы ты сам рассказал, что у вас происходит.

— Что происходит? Будь добр, послушай, если не знаешь. Мы строим большую электростанцию на Утуёки. Ты видел своими глазами.

— Я знаю, но знаю далеко не все.

— Не каждому надо все знать.

— Да, вы действительно не в состоянии разговаривать, — сухо сказал секретарь райкома, перейдя на «вы». — Мы намерены вернуться к этому на другом заседании бюро.

— Как к персональному делу, что ли?

— Я бы не хотел, но вы способны довести до этого.

— Доводи, доводи, я не боюсь. — Тимофей Терентьевич встал и улыбнулся вроде бы шутливо, в то же время внимательно глядя, понял ли собеседник, с кем возможна такая игра, а с кем — нет.

— Да, теперь тебе, к сожалению, нужен отдых.

Покровительственный тон секретаря коробил Тимофея Терентьевича, но он сдержался. Захотелось как-нибудь насолить секретарю, и он сказал, стараясь сохранить деловитость:

— Вот что я сегодня решил. Этот Ларионов мне, пожалуй, подходит.

— Из Мянтуваары? Тот, который сегодня выступил?

— Я его устрою у себя.

— Не возражаю, — равнодушно ответил Филипп Харитонович.

— Эх, ты! — теперь Тимофей Терентьевич нашел повод для покровительственной интонации. — Не умеешь ты ценить кадры. Пеняй потом на себя.

Они простились, пожав друг другу руки.

Тимофей Терентьевич задремал, раскачиваясь в машине, но проснулся, вспомнив о разговоре с первым секретарем райкома. Он то раскаивался, то одобрял свое поведение. Пусть не суется не в свое дело. Молодых надо учить и щелкать по носу, чтобы молоко в голову не бросалось.

Эта мысль успокоила и окончательно прогнала сонливость. Он размышлял, что вот и этот день прошел, а свои дела остались несделанными. Он назначил на семь часов вечера совещание инженерно-технического персонала. Утром он беспокоился, успеет ли подготовиться к нему. Теперь это позади. Хорошо, что сообразил подготовиться во время заседания бюро. А они-то там думали, что он делает заметки по ходу заседания бюро.

Интересно, успела ли уже поздравительная телеграмма дойти до Москвы? Он попытался представить себе, как юбиляр улыбнется, читая его теплое шутливое поздравление. Он и сам улыбнулся. Потом опять вспомнил первого секретаря райкома. Его тоже можно понять. Он молод, у него самоуверенность, свои планы, целенаправленность. Он, Тимофей Терентьевич, в его годы был таким же. И у него тоже были цели и планы, которые затем жизнь выправила, хотя и не грубо. Он продвигался вперед силой воли и верой в себя. Теперь целей уже меньше. Хорошо, что способен руководить такой стройкой, как Утуёки. После нее, может быть, удастся получить что-нибудь покрупнее. А если и нет, не беда. Лишь бы здоровье не подвело. На это он еще не жаловался, хотя жизнь требовала твердости. Наверное, это, а не инертность и есть лучшее условие здоровья. Он верил, что сможет продолжать в таком же духе и в пенсионном возрасте.