— Что-что?

— Я говорю, что хочу жениться.

— Это что, первый шаг к будущему? И кого же ты возьмешь в жены? Или тебя возьмут?

Сын ответил только на второй вопрос:

— Во всяком случае, не из здешних.

Мать накрывала на стол. Когда она вошла, чтобы позвать их обедать, отец и сын, как бы по уговору ничего не говорить матери, умолкли.

Тимофей Терентьевич выпил рюмку для аппетита, но на этот раз от нее не было проку. Супа он съел совсем немного, поковырял вилкой второе блюдо и отодвинул тарелку от себя, проворчав:

— Каждый день одно и то же.

Хозяйка не стала спорить. Муж даже не заметил, что ему сегодня приготовили. Она молча унесла посуду.

После обеда, как обычно, Тимофей Терентьевич прилег, хотя знал, что не уснет. Нервы были слишком напряжены. Раздражала какая-то царившая вокруг него таинственность. Проверки и проверки, из Москвы, из района. Везде о чем-то шептались, но замолкали при его приближении. Казалось, что вокруг него задуман тайный заговор. И в нем участвуют все, начиная с Архипова. Даже парторг, который всегда слушал начальника с полуоткрытым ртом, теперь закрыл его и не был склонен к разговорам. А работы тем не менее должны были выполняться согласно планам. Тимофей Терентьевич чувствовал, что заснуть не удастся. Он встал и налил из бутылки в стакан коньяку. Это успокоило. Наконец-то захотелось спать.

Только он успел заснуть, как позвонили в дверь. Он слышал, как жена сказала вошедшему, что муж отдыхает. По голосу начальник узнал главного инженера. «Наверное, тоже в заговоре вместе с другими», — подумал он и спросил из-за двери:

— Что там стряслось? Входите.

Он приподнялся и сел на диване. Голову ломило, волосы разлохматились. Главный инженер не сразу последовал приглашению. Снял в прихожей пальто, причесал редкие волосы, поправил узел галстука и только после этого постучал в дверь кабинета, хотя она была полуоткрыта и его уже пригласили.

— Простите, что я пришел без предварительного звонка. Шел мимо и подумал, что вы, возможно, больше сегодня не придете в управление...

— Ну?!

От этого раздраженного вопроса главный инженер еще больше смешался.

— Еще раз прошу прощения. Я только пришел спросить. Если мы будем подключать новую линию согласно графику, то...

— К чему такая спешка?

— ...тогда надо бы Архипова и его помощников уже рано утром отправить туда на подготовительные работы.

— Архипов, Архипов... — начальник строительства грубо выругался, чего прежде при разговоре с главным инженером себе не позволял.

— Простите, но я пришел по делу, — заметил оскорбленный главный инженер. — Я могу уйти, если не желаете выслушать.

— И убирайтесь... вместе с Архиповым.

Главный инженер выпрямился, побледнев, и сказал дрожащим голосом:

— Послушайте, товарищ начальник, меня никогда и никто до вас так не оскорблял. Всего хорошего.

— Разве с этими испытаниями надо спешить как на пожар?

Этого главный инженер уже не слышал или не хотел слышать. Он плотно притворил за собой дверь, дрожащими руками снял пальто с вешалки и надел его только на улице.

Теперь Тимофею Терентьевичу нечего было и думать о сне. Хотел было броситься вслед за инженером, но удержала гордость. Он искренне раскаивался в своем необдуманном поступке. Этому-то человеку никак не следовало так грубить. Главный инженер был старше его, весьма эрудирован и всегда корректен. Был человеком, тоже имевшим заслуги на других стройках. Единственным человеком, которого Тимофей Терентьевич считал здесь равным себе и у которого не стыдился спрашивать совета. Специалистом, дискутируя с которым по деловым вопросам он мог отказаться от своего мнения и принять к сведению ценные замечания. Без сомнения, главный инженер обладал более глубокими теоретическими познаниями и большим практическим опытом, нежели он. Между ними никогда раньше не случалось особых размолвок, бывали, правда, разногласия, но они затем устранялись. В главке, в Москве, обоих знали одинаково хорошо, их общая работа в духе товарищества была ощутимой гарантией тех результатов, которые были достигнуты здесь. А теперь случилось такое.

«Ну ничего, надо полагать, согласие наступит снова», — подумал он и успокоился, словно оно уже наступило.

Он выпил крепкого кофе, сполоснул лицо холодной водой и растер его грубым полотенцем. Затем отправился в управление и сам вошел в кабинет главного инженера, хотя обычно все разговоры с начальником велись в его кабинете. Тимофей Терентьевич вошел с улыбкой и, усевшись в кресло для посетителей, мужественно, как до этого решил, сказал:

— Арсентий Петрович, я пришел извиниться за случившееся. Нервы начали иногда подводить.

Главный инженер сухо кивнул и снова заговорил о деле, с которым приходил домой к начальнику строительства:

— По-моему, нет причин для оттягивания. Я уже дал распоряжение отправиться утром на подготовку. Если у вас нет возражений, то Павел Николаевич выедет завтра туда с монтажниками.

— И подключение произойдет?

— По графику вечером в субботу. Наиболее подходящее время, когда потребление электроэнергии минимально, по крайней мере на предприятиях. Всем им надо, конечно, заранее сообщить о времени.

— Отключаем электроэнергию на пару часов, так? — Максимум.

— Хорошо, договорились, — начальник строительства встал, крепко пожал руку главного инженера и с облегчением вышел.

Довольный собой, Тимофей Терентьевич прошел в свой кабинет. Он проявил мужество, попросив прощения. Правда, Арсентий Петрович, кажется, не был готов так просто извинить его и все забыть. Но это его дело.

Предположение начальника было в основном верным. Арсентий Петрович не относился к тем людям, кто может забыть добро или зло в одно мгновение. Мозг человека — не классная доска, на которой можно мелом написать что угодно и затем стереть. Вероятно, так и случается, — когда человек пережил сильный удар, то и слабые толчки долго держатся в его памяти. Этот незначительный эпизод можно было бы и забыть. Начальник был не в духе, оскорбил, сам того не желая, и сам попросил прощения. Может, и надо поскорее забыть. Но это не так просто, когда речь идет о пожилом человеке, у которого в жизни было всякое.

С тех пор прошли десятилетия. В результате злобного доноса Арсентию Петровичу пришлось испытать страшную несправедливость. Прошли годы, прежде чем победила правда и приговор по его делу был признан ложным. После этого в одном шумном обществе он случайно встретился с тем клеветником, бывшим своим знакомым и однокурсником. Тот беспечно-весело, с протянутой рукой подошел к нему поздороваться, будто ничего и не было. Еще и по плечу похлопал фамильярно. Арсентий Петрович проявил все же «мелочность» и сбросил руку с плеча, не скрывая презрения. У него было твердое представление о том, что жизнь — не исповедь, где поп от имени господа бога прощает всякое злодеяние, если покаешься. А затем можно снова грешить.

Арсентию Петровичу после этих злоключений вернули все, что можно было вернуть, и даже больше — стали оказывать безграничное доверие на ответственных постах больших строек. Он постоянно пополнял свои теоретические знания, изучая отечественную и зарубежную литературу по специальности. В то же время он был до крайности осторожен во всех своих решениях. Многие хорошие мысли и начинания, автором которых он был, шли в Москву, в главк, на утверждение от имени начальника и за его подписью.

Было много и таких, более или менее важных деловых бумаг, нуждавшихся в двух подписях — начальника и главного инженера, — которые благополучно продвигались по инстанциям и за подписью одного лишь начальника строительства. Арсентий Петрович отказывался подписывать некоторые бумаги. Такие, от которых добра не будет, если начнут их ворошить. Теперь их уже ворошат. Говорят, начало этому положил инженер Архипов. Он член партии, это его долг. Арсентий Петрович оставался в стороне.

Над этим он думал и так и эдак. Есть ли у него право стоять в стороне, хотя он и беспартийный? Ему даны большие права и ответственность, он облечен доверием. Разве он может бездействовать? Кто сказал, что только член партии обязан жить по закону совести?

Подобные вопросы порой лишали его сна в течение всей ночи. Потом ему удавалось успокоить себя: у него есть более важные дела, чем трата времени и нервов; он не может портить отношения с теми, рядом с которыми он обязан добиваться больших трудовых результатов. В конце концов, велика важность — какая-то сумма выдана в качестве премиальных, когда люди честно старались, хотя и не выполнили планов. Даже на строительстве деревянного дома щепки летят, не говоря уж о такой огромной стройке. Что же касается расстановки кадров, в это главному инженеру не приходилось вмешиваться. Не имели отношения к нему также образ жизни начальника стройки и использование служебной машины.

Арсентий Петрович готов был простить и забыть случай в квартире Тимофея Терентьевича, если подобное не грозит повторением. Если же повторится, тогда он обязан будет заявить, что в сложившихся обстоятельствах их совместная работа продолжаться не может.

Тимофей Терентьевич сидел один в своем просторном кабинете. Сначала он был доволен собой и тем, что своей просьбой о прощении как будто вернул атмосферу дружной совместной работы с главным инженером. Затем он пожалел о своей поспешности. Как знать, может быть, и Арсентий Петрович участвует в подрывной работе против него. Последнее предположение подтверждалось еще и тем, что Тимофей Терентьевич сидел сейчас один. Мастера, руководители работ и другие посетители предпочитали обращаться к главному инженеру. Может статься, Арсентий Петрович сидит и воображает, что начальник испугался развития событий и потому приходил извиняться.