Смущенные парни с кепками в руках остановились в дверях. Они были одного роста и, возможно, ровесники. Один пришел в новом опрятном ватнике, другой успел переодеться в черный выходной костюм.

— Проходите и садитесь, — добродушно пригласил начальник. Он был в хорошем настроении и не знал, как ему следует их порицать. — Садитесь сюда, по разные стороны стола, чтобы снова не завязалась драка.

— Не-е, мы больше не будем, — сказал парень в ватнике.

— Слово чести, — подтвердил другой.

— Расскажите, чего вы не поделили. Кто из вас начал драку?

Парни вопросительно взглянули друг на друга, затем один из них пробормотал:

— Сами удивляемся. Не можем вспомнить.

— Никакой причины у нас не было, — вторил другой, — просто выпили.

— Кто научил вас выпивать?

Тут пришлось задуматься. Ребята признались бы и в этом, если бы знали. Но они просто-напросто не помнили никого, кто бы их специально учил этому. На это требуется так мало уменья, что от учителя не было бы никакой пользы. Если бы самому Тимофею Терентьевичу задали такой вопрос, он тоже не смог бы ответить. Но раз начальник ждал, парням пришлось что-то говорить.

— Мы выпивали не часто.

— Мы никогда так много не пили, как в тот раз.

— Первый раз мы опьянели по-настоящему.

— Правда. Так мы опьянели впервой.

Диалог парней забавлял начальника, но ему пришлось принять серьезный вид, когда он стал их воспитывать:

— Если вы даже понемногу будете пить, это приведет к пьянству. Те, кто постоянно перед едой выпивает рюмку, со временем становятся алкоголиками.

— Мы постоянно не пьем.

— Но вы ведь оба хорошо говорите по-русски, — похвалил их начальник. — Почему же во время драки вы ругались по-карельски?

— Чтобы никто не понял.

— Нам ведь было стыдно.

Начальник снова едва улыбнулся, но тут же он вспомнил, ради чего вызвал к себе именно этих рабочих.

— Скажите-ка, кто вам посоветовал не поддаваться милиционерам, потому что мы подчиняемся только Москве?

— Не помню.

— Я тоже.

— Раньше вам приходилось слышать такие разговоры, что мы подчиняемся только Москве?

— Слышали.

— От кого?

— От вас, Тимофей Терентьевич.

— Еще от кого?

— Над этим все шутят.

— Говорят еще, что мы — карельские москвичи.

— Это не тема для шуток, — отечески просвещал начальник. — Нашей стройкой, как и всеми крупнейшими предприятиями, руководят прямо из Москвы. Помните об этом. К слову говоря, из какой вы деревни?

— Я из Лохиранты, — охотно ответил парень в черном костюме. — Я сын Хуотари Геттоева, который теперь счетоводом в Мянтувааре.

— А я из Марьяваары, — объяснил другой.

— Мы вместе учились в Лохиранте.

— Кто у вас был учителем?

— Импи Матвеевна Ундозерова.

— Она была хорошей учительницей? — заинтересовался Тимофей Терентьевич.

— Хорошей.

— Но очень строгой.

— С вами надо было обращаться намного строже, — сказал начальник отнюдь не строгим тоном.

Сын Хуотари попросил:

— Пожалуйста, не увольняйте нас с работы.

— Мы обещаем, что больше такого не допустим.

О подобной возможности начальник даже не подумал, но сейчас он решил использовать ее:

— Не знаю, не знаю, случай очень трудный. На этот раз не могу ничего обещать. Надо подумать. Но почему вы этого так боитесь? Работу можно найти и в другом месте.

— Видите ли, — начал сын Хуотари, — когда мы приехали сюда, мы ничего не умели. А сейчас мы трактористы.

— Здесь не так, как на лесопункте. Большая культура.

— Хорошо же вы пользуетесь большой культурой, — напомнил начальник. Голос его при этом был настолько ласков, что ребята снова воспрянули духом.

— Когда мы построим эту электростанцию, возьмите нас с собой туда, куда поедете снова начальником.

— Почему вы хотите именно со мной?

— Потому что вы так хорошо руководите.

— И вас любят.

Начальник снова помрачнел:

— Кто вам сказал, что предо мной можно подхалимничать? Откуда вам знать, как я руковожу? — чуть смягчился начальник.

— Все говорят.

— Кто именно?

— Например, Павел Николаевич, наш инженер.

— Честное слово, так о вас говорят.

— Иногда над вами шутят, но не зло.

Тимофей Терентьевич с ледяной проницательностью посмотрел на парней. Нет, ребята в самом деле не представляют, кажется, что такое подхалимаж. Если бы знали, они не говорили бы так открыто. Он сухо закончил:

— Хорошо. Я ничего не обещаю. Пока продолжайте работать. Но если не сдержите слова и опять начнете пьянствовать и драться, тогда пеняйте на себя. Можете идти.

После ухода парней начальник долго не впускал никого к себе. Он задумался. Наверное, ребята были искренни, говоря, что рабочие любят его. Да и как не любить его? Наверняка эти парни всем расскажут, как они были на беседе у начальника, как строго, но по-отечески начальник разговаривал с ними. Но ребята с таким же теплом говорили и об Архипове — «наш инженер». Твердое решение избавиться от Архипова, как только дела прояснятся, немного пошатнулось. Найди он любой предлог для увольнения Архипова, этот человек сумеет постоять за себя, и тогда авторитет начальника будет подорван.

На другой день Тимофею Терентьевичу позвонил первый секретарь райкома. На обычные вопросы о здоровье и прочем Тимофей Терентьевич что-то сухо промолвил и спросил, какое дело к нему было у секретаря райкома.

— Во вторник бюро райкома, — ответил Филипп Харитонович.

— Знаю. Сколько раз мне уже напоминали об этом.

— Я бы хотел обязательно до заседания бюро встретиться с вами, — голос секретаря райкома был мягок. — Поймите, это очень важно.

— Зачем?

— Нам надо найти общий язык. Это очень важно для нас обоих.

— Ах, вот как! Это то, о чем по вашему поручению говорил Архипов? Он уже поучал меня. Как школьника. Не утруждайтесь. Все равно неучем останусь.

Филипп Харитонович настаивал:

— Я прошу серьезно подумать об этом. В субботу вечером заеду к вам. Вас устраивает время?

— Почему именно в субботу?

Филипп Харитонович помолчал, но ответил:

— В субботу у меня семейный праздник — свадьба племянницы в Мянтувааре. По пути я остановился бы у вас ненадолго. Идет?

— Не могу еще сказать. У вас свадьба, а у меня — работа на уме. Там видно будет. Всего хорошего.

Тимофей Терентьевич прервал разговор и повесил трубку. Его вдруг осенило: ведь Импи говорила по телефону те же слова: «очень серьезное дело». Неужели Импи тоже?..

Он позвонил к Мянтуваару в среднюю школу и попросил к телефону учительницу Ундозерову Импи Матвеевну. Пришлось подождать, пока ее вызовут с урока.

— Я слушаю, Тимофей Терентьевич.

— Добрый день, Импи! Скажи, пожалуйста, ты хотела вчера поговорить со мной по поручению секретаря райкома?

— Да-да, — ответила Импи с облегчением.

— Понятно. Спасибо.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Все ясно. Спасибо. Всего хорошего.

Теперь все прояснилось. Его действительно считают школьником, которого надо воспитывать общими усилиями. Он выругался про себя: втягивать в это дело даже Импи — это уже черт знает что.

Начальник злорадно усмехнулся: «В субботу. Хорошо. Я помогу им сыграть свадьбу».

4. СВАДЬБА

4. СВАДЬБА

До вечера было еще далеко, но Максим включил свет. Квартира показалась еще необычней, чем в сумерках. Он в поте лица выносил к соседям и в сарай кровати, шкафы и комоды, которые могли помешать. И все равно сейчас было так тесно, что он с трудом передвигался. В двух комнатах стояли столы. Своих столов не хватило даже в одну комнату. Пришлось взять у соседей. И столы и стулья. Стулья оказались очень разными: старинные венские, современные с мягкой обивкой и без нее, с высокими и низкими спинками. Количество их соответствовало числу гостей. Но оттого, что были они еще разбросаны где и как попало, количество их пугало. Третью, самую большую комнату решили оставить для танцев. Но сейчас и в ней стояли стулья, уставленные подносами, мисками, корзинами, тарелками. Еду готовили дома и заказали в столовой. Девушки-официантки принесли оттуда корзины с посудой. Одна из девушек спросила Максима, куда поставить.

— Вот туда, — показал он в сторону будущего танцевального зала.

Из кухни появилась взмокшая Вера и сказала девушкам:

— Сильва, почему ты у мужчины спрашиваешь о делах, в которых он ничего не понимает? Несите посуду сюда для мытья.

— Посуда чистая, — возразила Сильва, но Вера была другого мнения:

— Все надо перемыть. Здесь будет свадьба.

Максим стал расставлять стулья вокруг столов. Он думал, что в этом-то он разбирается, но снова ошибся. Вера велела ставить не как придется, а в зависимости от их вида, одинаковые — рядом. Для верности она показала, как это делается, и проследила, правильно ли понял ее муж. Вроде бы тот понял. Вера пошла снова на кухню, еще раз предупредив:

— Расстановка стульев вокруг свадебного стола — это не прокладка лесовозных дорог. Люди придут сюда праздновать, а не бревна возить. — Затем взглянула в окно и буркнула: — Вот уже идут бабки мешать мне.

К дому приближались две старушки, плакальщицы свадебных рун. С ними шла Импи, которую Вера за компанию назвала бабкой. Импи несла магнитофон. Инициатива принадлежала Марине. Сразу после свадьбы они с мужем уедут в Москву, где свадьба продолжится. Она захотела, чтобы московские гости прослушали карельские свадебные плачи, с которыми ее проводят из дому. В свадьбе участвовал также петрозаводский писатель, приехавший по приглашению Марины в Мянтуваару на литературный вечер и оставшийся по ее просьбе на свадьбу. Он решил вести запись, а Импи стала режиссером всего этого мероприятия.