— А этот глава чего-то там из Администрации города, что тебя и выбрал, он тебе что сказал?

— Что там есть особые проверяющие структуры, а я должна буду принять их решение. И всё.

Эля заметно сникла, — Он каков из себя? Наверное, важный и высокомерный до жути?

— Со мною разговаривал один из помощников главы хозуправления из Администрации этого города. Он никакой. Невнятного облика, хотя и безупречно вежливый.

Эля взмахнула руками, но понять сам по себе её жест было бы трудно, — Я уж обрадовалась, что ты всё решаешь…

— Как только мы с тобою окажемся за теми стенами, я и буду всё решать! — ответила я, заранее наполняясь значительностью. Жизнь Эли трудно было назвать не то, что счастливой, но даже сносно сложившейся. А мне настолько проще начинать новую жизнь в чужом и незнакомом окружении вместе со своей подругой детства и юности, вместе с близкой мне помощницей.

Я с лёгкостью простила её матери утрату многих наших вещей, оставленных той на сохранение. Чего там и помнить о старье! О безвозвратно исчезнувшем прошлом. Картины брата хранились в доме Тон-Ата, как и место для его творчества было всегда там. Не у нас же в убогой тесноте, где мы и сами-то еле протискивались вдоль необходимой мебели и коробов с остатками былой роскоши. Крылатых людей из коллекции Нэиля мне по любому видеть было невероятно больно. Пусть в них играют и радуются дети Эли. Бабушкина уникальная машинка сохранилась. Да что в ней теперь, если у меня будет целый цех с необходимым оборудованием на те средства, которые мне будут выделены для Дома текстильного творчества, как сказал человек из ЦЭССЭИ. Магические гадательные таблицы в перламутровом футляре с их странными вызолоченными символами — картинками? В них невозможно ничего понять. А сам вожделенный в детстве футляр смешная древняя нелепица, ни на что не годная. Как и побитые наполовину фамильное стекло и тончайшая посуда, из которой загульная мать Эли потчевала своих друзей, уверяя их в своём непростом происхождении. Как жалкая уже ветошь спрессованного тряпья в коробах. Все эти скатерти, вышитые панно, аристократические платья, за порчу которых так жестоко наказывала меня бабушка, драла за волосы. И я жалела сейчас не себя, а бабушку — охранительницу того, что никто ей так и не вернул. Не в тряпье было дело, а в том символе, который они собою являли для её страдающей, несомненно, души.

Эх, люди, с их привязанностью к барахлу, которое часто переживает их самих. Старея, разрушаясь, исчезая сами, как много значения они придают неодушевлённым изделиям собственных рук. Я забрала себе только голубые чашки, те, что остались. Сделанные в форме наполовину распустившихся бутонов, они были особенные, напоминали о маме. Мама всегда дорожила ими, поскольку сбоку каждой чашечки имелся белый овал, в каждом из которых был изображён золотом профиль мамы. Очень дорогой для мамы подарок отца, изготовленный на заказ. Но у людей, живущих в своих обособленных рощах, имеющих свои озёра и свои острова на них, все вещи обихода были неповторимы и эксклюзивны.