Куклы Реги-Мона я тоже забрала, благодарная матери Эли, что она, всё же, многое сохранила в неприкосновенности. Дала ей денег за заботу о чужом хламе, расцеловала её в оплывшее, потемневшее, некогда прелестное лицо. Она даже всплакнула, счастливая наследница жалких осколков роскоши аристократов-изгоев, щедро отданной ей. И мне было жалко её за смешное подобие счастья.

— О, Нэя! — восклицала она, — вот оно, благородство происхождения! Такое возвышение души над тем, над чем мы привыкли трястись, растопырив жадные руки! Да мы к вещам привязаны больше, чем к ближним своим. — И она зарылась в короба на правах новой владелицы того, к чему прикасалась прежде как воровка, похищая и трепеща за возможный суровый спрос в будущем. И уже при мне выставила искристую большую синюю бабушкину вазу в нишу своего окна. Отошла на расстояние, любуясь и ахая, словно увидела впервые.

Только при чём тут была моя щедрость, «возвышение души», «благородство происхождения», если это было лишь окончательным пониманием, что прошлые вещи являются омертвелой, истлевающей скорлупой невозвратного прошлого. В неё не вернёшь отлетевшее дыхание той жизни. Девушку — звёздного ангела с её чудесным оленем, конечно, было жаль. Стоит она теперь у бандита Чапоса, улыбается ему пунцовыми губами на неизменно-счастливом лице…

Судьба старых друзей

Через день после выставки явился ещё один посланник из города в лесу, холёный и такой же обезличенный человек, как и тот, кто оформлял покупку картин. В отличие от первого он показался мне знакомым. Он перемещался по моей квартире, стараясь на меня не глядеть. Так же любезно, как и первый посланец, он обговаривал детали моего переезда, в то время как рабочий затаскивал в мою комнату коробки для моих вещей, предлагая помощь в их упаковке. Я отказалась от услуг рабочего, сказав, что всё упакую сама.

— Не аристократка, позолоту с рук не сотру, — буркнула я вдруг, на что рабочий радостно закивал и быстро сгинул за пределами моей тесной обители.

— Завтра всё соберите, что вам дорого и имеет для вас ценность. За вами приедут. Только зря вы отказались от уже оплаченной помощи. — Чиновник неодобрительно покачал головой, — не стоит развращать народ своим неуместным благородством. Вы же не простая женщина, мне известно. А он пропьёт дармовые деньги. — Он тщательно рассматривал мои руки, словно надеялся рассмотреть на них реальные следы позолоты.

— Не вздумайте завтра поднимать коробки сами. С вашей изящной фигуркой и с такими нежнейшими руками нельзя таскать тяжести.

Тут я и узнала его! Это был тот самый Инар — помощник Тон-Ата, взявший на себя хлопоты и расходы, связанные с похоронами моей бабушки, а потом стерегущий усадьбу. Только он был невероятно разодет, и лысина его сверкала как отполированная. А тогда он был всегда в шапочке. — Вы продали усадьбу Тон-Ата? — спросила я его в лоб. Он не дрогнул ни единым мускулом невзрачного лица. — У усадьбы, поверьте, есть хозяин. Или вы желаете получить свою долю от её стоимости?