Возможно, мать Эли и спрятала часть добра, чтобы не отдавать. Она нервозно суетилась, боясь, что я войду в комнаты, закрытые ею. Каждый раз вставала на моём пути, если подозревала меня в намерении войти туда. Начинала болтать, хватать за руки, уводить в сторону. Рядом с виноватым видом бродил постаревший отец Эли, вздыхая и шаркая, порываясь, видимо, отдать и то, что утаила жёнушка.

— Нэя, ты только представь ужас всего нашего дома! — округляя коричневые обесцвеченные глазки, мать Эли прижала к груди маленькие кулачки, — Вашу бывшую квартиру арендовал чиновник из Департамента нравственности. Эта, скажу тебе, пакость теперь будет тут жить! И как теперь?

— В вашем возрасте никакие чиновники подобного профиля уже не страшны, — я еле скрыла свою улыбку. — Эля же будет жить в другом месте. Но дети останутся с вами. Она будет их навещать.

— Пусть живёт, где хочет. Лишь бы платила за содержание детей. Речь не о ней. Меня же, ты помнишь, засунули куда? Мой муж еле меня нашёл. Он как увидел «нравственного блюстителя» в нашем доме, пихнул его в уличный бассейн. А я говорю, к чему воду мутить грязью? Мы же для питья её берем. И тут, Нэя, заслуга твоей бабушки, какую красоту оставила владельцу дома! Он за декоративный бассейн теперь аренду дерёт ещё выше. Вот, мол, какой необыкновенный дом, платите за избыточную красоту. А что лестница от старости скоро грохнется на голову людям, кому дело? Правда, только с теми заключает договор на лишнюю оплату, кто не знает, что бассейн не его затрата. Мы-то, кто знаем, не платим. А те потом «ой», «ай», а что делать? — Она говорила, не умолкая. Вспомнила своё давнее заточение, всплакнула. Приласкала своего молчащего от неловкости мужа.

Но муж, вздыхатель и шаркун, и не думал её искать в то горестное время. Это сделал некто влиятельный по просьбе отзывчивой на чужое горе моей бабушки. Она узнала о несчастье и обратилась с просьбой проверить законность задержания женщины. И хотя времени прошло немало, а ржавый механизм правопорядка мог не заработать и вообще, изнеженной городской жительнице пришлось хлебнуть знойного лиха и мучительной, непредставимой в прежней жизни, тесноты. Вполне могло быть и такое, что бедняга так бы и оставила свои кости в отдалённой провинции, исчахнув на прополке, работам по уходу и уборке урожая на бескрайних полях неведомого владельца. Просто потому, что попала в момент сбора бесплатной рабочей силы продажными хупами. И чиновник Департамента нравственности к этому отношения не имел.

Эля, странствуя по своим личным запутанным тропам, но в едином для всех нас жизненном пространстве, о матери не вспоминала никогда. Ей было всё равно, жива она или нет. И только сбежав от Чапоса, она вынужденно постучалась в родную когда-то дверь. Мать она так и не простила за свою неладную жизнь, как будто бедняжка мать была виновата в собственном рабстве, куда её затолкали исполнители якобы закона. Поэтому Эля с матерью часто ссорились, лада между ними не было.