— Ты! Неблагодарная! Я забочусь о тебе, оберегаю, храню тебя, как самый прекрасный на свете цветок, и вот чем ты решаешь мне отплатить за мою доброту и ласку! Замечательно, да, теперь я понимаю, что с тобой…

Но договорить ей не удалось — в заполненную враждебной пустотой комнату ворвалась испуганная Хлоя, в одной руке сжимающая раскрытый тюбик помады, а другой наспех заправляя волосы за воротник рубашки. Рэйчел и сама не могла себе объяснить, почему вид растрепанной сестры произвел на нее такое сильное впечатление. Макияж в персиковых тонах придавал лицу какую-то осеннюю свежесть, но оставленный неосторожным взмахом песчано-каштановый след, начинающийся в уголке губы и перечеркивающий щеку, был куда удивительнее.

«Она словно ела солнечный мед и забыла вытереть губы», — подумала про себя Рэйчел, переключая все внимание с рассерженной матери на присоединившуюся к ссоре Робертсон. «Как будто заперлась от постороннего шума в своем маленьком светлом мире, забылась там и наслаждалась каждым мгновением, проведенном в сладком одиночестве. Выудила из самого сокровенного места маленькую баночку, откупорила ее и, зажмурившись, ела золотую пыльцу, забыв о жутком осеннем холоде за окном и обо всем, что только есть вокруг. Но чуть только услышав странный шум, бросилась прочь, как совершивший кражу преступник, и след ее вины красуется на румяной щеке, как вечное напоминание о счастье. Наверное, хорошо бы иметь тоже такую баночку с оживляющим душу нектаром».

— Что случилось? Мам? Рэй? У вас… все хорошо?

— Я не желаю видеть больше эту мерзавку! — вместо ответа воскликнула Джанетт и бросилась в коридор; раздались тяжелые, но быстрые шаги по лестнице, и все утихло. Блондинка посмотрела на сестру, и обеим пришлось замереть в выжидающем молчании.

Я не буду спрашивать тебя, что ты натворила, — будто говорила первая, не шевеля губами, а лишь прожигая девочку своими глазами насквозь. — В этом вряд ли будет какой-то смысл, верно? Сделанного уже не вернуть. Нам стоит поговорить об этом прямо сейчас?

Рэйчел заворожено смотрела на размазанную помаду и тоже ничего не говорила, а только чуть видимо покачнула головой, и огненная копна бережно обняла хрупкие плечи.

Тогда, быть может, мне спросить кое о чем другом? Но это также глупо, потому что я слишком хорошо знаю тебя — ты не ответишь честно. Мы так быстро потеряли маленькую милую девочку, которая своей добротой и искренностью вселяла в чужие сердца светлую радость и надежду на будущее счастье, как лучик, который ведет за собой в кромешной темноте… А теперь ты угасаешь, пчелка. Стремительно, словно тоненький фитилек погружается в растопленный собою же воск, и пламя тонет в полужидкой массе, становится все более блеклым и уменьшается, пока не исчезнет вовсе. Мне стоит сказать это вслух? Думаю, ты только что услышала нечто подобное.