‒ Уйду. Мне правда жаль. Ты очень хорошая.

Аннушка зашарила рукой по дивану, нащупала невесть откуда взявшуюся там рулетку и запустила в сторону Спиро. Тот увернулся.

‒ Понял, понял, ухожу, ‒ выставив ладони впереди себя, словно успокаивая разбушевавшегося ребенка с ядерной кнопкой из американских фильмов, Спиро отступал к двери. Пока он шел, в него полетели линейка, рубашка со стула, а через секунду стул. Коробка с кнопками влетела уже в закрытую дверь и рассыпалась на сотню звенящих железок.

Ну почему, почему так трудно быть честным к самому себе?

***

Спиро шел по вечернему городу. После летнего дождя дышалось легко, но грудь давило и сжимало, словно перед грозой. Тоска ‒ вот что это такое. Плата за возможность быть верным себе.

Большинство магазинов уже закрылось. Лишь на углу светилась вывеска с перегоревшими первой и последней буквами:

НУШК

Обычная разливайка, оставшаяся с 90-х годов, выдержала конкуренцию зародившегося рынка лишь потому, что работала круглосуточно, а завсегдатаям хозяин записывал траты в тетрадку ‒ под зарплату.

Спиро смотрел на убогий фасад забегаловки и думал, что ее устойчивость ‒ в честности всех сторон: хозяин не приписывает лишнего, а покупатели вовремя возвращают долги. Все несут свою часть ответственности. За свои поступки тоже надо отвечать и нести ответственность. И впервые в жизни ему, Спиро, за них не стыдно.

***

Когда сын ушел, Анастас долго не мог найти себе места. Он не стал подниматься наверх к жене, но и не мог оставаться в подвале, где так давно и привычно искал успокоение в вине, чтобы ничего не помнить и ни о чем не думать.

Хлопнув дверью, Спиро всколыхнул весь дом своеволием. Дом стал пустым и безлюдным, как будто из него вышел весь дух, и только скрип ‒ тонкий, едва различимый скрип половиц и деревянных оконных рам ‒ и скрежет веток по стеклу играл на том, что осталось живым в душе Анастаса.

Его осталось совсем мало, но сейчас оно пробуждалось.

Еще не старый грек с испитым лицом подошел к книжной полке и достал фотоальбом.

На первой странице был вклеен снимок молодого, подтянутого, улыбающегося парня в камуфляже. А ведь это он и есть… двадцать пять лет назад. Глаза-огонь, дерзкая усмешка и чуб. Ох, и намучился он с этим непослушным чубом! Пытался его укладывать воском, наглаживал, надевал на ночь косынку, чтобы прическа лежала. Анастас провел дрожащим пальцем по задорной юной физиономии самого себя на фотографии. Как же Спиридон все-таки похож на него. В сыне есть еще этот огонь жизни, эта дерзость, эта сила. Дай бог, чтобы они остались у него. Где же он, Анастас, сам-то свернул не туда? Куда растратил все это?

Анастас вытащил фотографию из альбома, поцеловал себя на снимке в лоб, и убрал в задний карман брюк. Потом вздохнул и пошел наверх к своей жене. к той, с которой обещал быть и в горе, и в радости. Возможно, еще не поздно начать все с начала. Может, еще есть шанс раздуть ту искру, что он увидел в себе двадцатипятилетнем. Может, такая же есть и в их отношениях.

На втором этаже Анастас помедлил немного, но потом постучал в дверь и, дождавшись ответа, вошел.

Глава 18

Глава 18

Вечерняя половина одиннадцатого в середине августа ‒ уже полноценная ночь. «Почему-то даже зимой не так темно, как сейчас», ‒ размышлял Димон, развешивая гирлянду между веток старого грецкого ореха.

Аннушка носилась из кафе к ним, в закуток на задний двор, принося то салфетки, то спрятанные в пакете бутылки вина. И непременно давала указания Димону:

‒ Ты не видишь, что у тебя не хватит провода? Куда ты накрутил его? Лучше через нижнюю ветку перевесь.

Димон молчал и перевешивал.

‒ Да не через эту, нижнюю, а через другую! Не верится, что тебе уже восемнадцать лет, ты просто малыш какой-то!

Димон послушно лез на дерево и опять перевешивал ‒ уже через левую нижнюю ветку, а не через правую.

‒ Сколько можно возиться? Уснул ты там, что ли? ‒ в один из очередных забегов недовольно дернула его Аннушка. ‒ Спускайся и раскладывай стол, он в подсобке.

Димон спустил ногу с дерева, нащупывая перекладину лестницы.

‒ Ну, ты долго там? Быстрее не можешь?

‒ Да тороплюсь я, тороплюсь! ‒ огрызнулся Димон и промахнулся ступенькой. Нога сорвалась вниз, и он свесился с дерева, держась лишь одной рукой. Кора гладкого ореха скользила в ладони, долго так точно не продержаться. Аннушка презрительно фыркнула и ушла в кафе. Димон упал на землю, больно проехавшись ногой по упавшей стремянке.

‒ А-а-а-а, ‒ застонал он, лежа на земле. Чертова неловкость, чертова Аннушка, чертов август, в котором темно, как зимой.

Минут через пять боль отступила. Димон поднялся и, прихрамывая, унес стремянку на место. Вынес из подсобки стол и разложил его под грецким орехом, включил гирлянду. Огоньки мерцали, как маленькие живые существа, и ночь превратилась в уютное место. Закуток заднего двора преобразился теплым светом. Даже нога стала болеть меньше, и раздражение на бросившую его в беде Аннушку уменьшилось.

Наконец, пришел Спиро, нарядный, в выглаженных льняных брюках и белой рубашке. Неловко всучил конверт с деньгами, пожал руку, заметно сторонясь Аннушки. Та же с приходом Спиро преобразилась, как котенок почувствовавший молоко, ступать начала медленно и грациозно, и даже головой поводила так, будто на ней опять выросла копна ее рыжеватых курчавых волос. Впрочем, за эти несколько месяцев ее волосы и правда отросли, и она даже начала иногда зачесывать их набок. Шрама за ухом теперь совсем не стало видно.

‒ Как я понимаю, нас сегодня будет трое, ‒ Димон демонстративно сел во главе еще пустого стола, осторожно поставив ушибленную ногу. ‒ Я займу место именинника здесь, никто не против? ‒ Димон перевел взгляд с Аннушки на Спиро и удовлетворенно хмыкнул. ‒ Как я вижу, возражений нет. Как нет и Софи ‒ я так понимаю, она не придет?

Спиро виновато покачал головой.

‒ Хватит заунывную песнь петь. У тебя совершеннолетие, будем праздновать, ‒ Аннушка водрузила на пустой стол бутылку вина. ‒ Спиро, помоги встретить курьера с пиццей и роллами, он уже подъехал.

Они ушли, а Димон остался один перед бутылкой вина. Недолго думая, он достал штопор и лихо ввинтил в винную пробку. С порывами ветра доносилась разухабистые мелодии. Гирлянда мерцала, орех тихо шумел. Димон с усилием вытянул пробку, и убрал ее вместе со штопором в карман.

Сделал глоток. Другой, третий.

‒ Одинокая сладость восемнадцатилетия, ‒ хмыкнул он и поднял бутылку на свет. Содержимое уменьшилось на треть. Димон поставил бутылку под стул, рядом с ушибленной ногой.

Вошел Спиро с двумя набитыми под завязку пакетами и Аннушка с одной белой лилией. Девушка протянула ее Димону.

‒ С днем рождения.

‒ Ай, спасибо, ай, как мило, дай ручку поцелую. ‒ кривляясь, Димон попытался схватить ладонь Аннушки, но та отдернула ее и подозрительно повела носом. Димон отшатнулся и задел под стулом бутылку. Она упала. Вино растеклось по сухой августовской земле.

‒ Нечего на меня смотреть! ‒ взъерепенился он. ‒ Я выпил в честь своего дня рождения. Мне уже есть восемнадцать, так что мне ‒ можно. А вот вы несовершеннолетние, ‒ он ткнул указательным пальцем в сторону Аннушки и Спиро, ‒ так что я вас спас. Бокалы доставать и мыть не надо. Я гений! ‒ Димон икнул, достал из-под стула пустую бутылку и засунул в нее лилию.

‒ Я предполагала, что подобное случится, ‒ ухмыльнулась Аннушка и вытащила из-за орехового дерева бутылку белого вина.

‒ О! ‒ нетрезво обрадовался Димон. ‒ А эта вечеринка мне определенно нравится!

‒ Сейчас еда остынет, будет не вкусно, ‒ оборвал его Спиро, ставя на стол коробки с пиццей. ‒ Давайте начнем.

‒ Как скажешь, ‒ Димон потянулся к коробке и схватил три слипшихся кустка пиццы. Хихикая, стал запихивать их себе в рот. ‒ Я сегодня послушный, не правда ли, свет очей моих, Аннушка?

‒ Именинник, имей совесть помолчи, а?

Димон штопором вытащил пробку из бутылки и опять также, из горла, сделал несколько глотков. Поморщился.

‒ А почему ты меня затыкаешь? Я вот, допустим, знаю, что ты уже пыталась поступить в колледж весной, но тебя туда не взя-я-я-ли…

‒ Заткнись! Это тебе отец рассказал?

‒ … и старая карга, как ты говоришь, еще в марте предложила тебе…

‒ Заткнись, я сказала!

‒ Почему сразу заткнись? Мы же за правду! Выводим всех на чистую воду. Давайте начнем с себя!

‒ Вот на себя и посмотри! ‒ взорвалась Аннушка. ‒ Давай вместе, а? Я вот, например, знаю, что твоя мать изменяла твоему же отцу, еще когда они были в браке. Пока тот лежал на диванчике, она бегала по мужичкам.

Взгляд Димона отяжелел. Он икнул и тихо, совсем тихо сказал:

‒ Ты чего, Ань, этим не шутят.

‒ Ань, остановись, ‒ быстро сказал Спиро.

‒ А я и не шучу, и останавливаться не хочу. Наоборот, Димочка прав, давно пора всех вывести на чистую воду и соответствовать громкому званию нашего Ордена. Так вот, дорогой именинничек, знаешь, с кем спит твоя матушка? ‒ Аннушка сделала паузу и перевела взгляд на Спиро: ‒ Да вот, с их отцом.

‒ Аня… ‒ с тоской выдохнул Спиро.

‒ Врешь! Скажи, что ты врешь! Спиро, посмотри на меня, скажи, что…

Димон встал из-за стола и подошел к Спиро. Тот стоял, опустив голову на грудь и молчал.

‒ Так значит, это правда? И ты знал? Знал?!

Голос Димона осип. Он без замаха снизу вверх ударил молчащего Спиро по подбородку. Спиро покачнулся и сделал несколько шагов назад, чтобы устоять. Потом вскинул руку в ответ и кулаком попал в левую скулу Димона. Тому хватило, чтобы шлепнуться на землю. Потерянно переводя взгляд с Аннушки на Спиро, он пытался встать, но у него не получалось. Приподнимаясь, он опять падал и удивленно смотрел на двоих стоящих перед ним. Молодых, красивых, несовершеннолетних.