— Всё в порядке… — прохрипел он, глотая воздух. — Не плачь, пацан, всё в порядке.

Она опустилась рядом, осмотрела и обняла ребёнка. Затем её внимание досталось Марку:

— Вы… вы… — слова застряли у неё в горле. — Вы ранены…

Он хотел что-то ответить, но в глазах всё поплыло. Снег под ним был уже розовым.

Последнее, что он почувствовал, — её ладонь, холодная, дрожащая, на его щеке. А потом — темнота.

Глава 35

Глава 35

Казалось, что она попала в какой-то чужой фильм. Всё происходило слишком быстро и слишком нереально. Её сын — самый родной, самый любимый — только что бежал к качелям. И вдруг — визг тормозов, крик, и какой-то мужчина, словно из воздуха, вынырнул между машиной и ребёнком. Он подхватил Мирона на руки, и удар пришёлся на него.

Мирон заплакал, и Катя тоже — от ужаса, от шока, от того, что могла потерять самое дорогое. Она не сразу поняла, что этот мужчина... Марк Ордынцев. Он.

На снегу под его головой расползалось розоватое пятно.

— Вы... вы... у вас кровь... Господи, — выдохнула она, а потом уже закричала, — Врача! Быстро, врача!

Он закрыл глаза. И ей показалось, что он умер. На секунду мир просто оборвался — звуки, голоса, всё исчезло. Она сжала сына, прижимая к себе, и чувствовала, как тот дрожит, всхлипывает, цепляется за её пальто.

Кто-то крикнул:

— Скорая уже едет!

Вокруг суетились люди. Девушка-блондинка, та самая из машины, стояла у бампера и рыдала, повторяя:

— Я не видела его! Он сам выбежал! Я не виновата!

Катя смотрела на Марка. На этот странный контраст — кровь на снегу и спокойное, почти безмятежное лицо. Она не могла заставить себя подойти ближе.

Сирена скорой приближалась всё громче. Через минуту врачи уже были рядом. Они быстро осмотрели Марка, один из них сказал:

— Без сознания. Пульс слабый. Возможно внутреннее кровотечение. Грузим аккуратно.

Катя шагнула вперёд:

— Что с ним? Он... он жив?

— Да, — коротко ответил врач. — Вы ему кто?

— Я... — она осеклась. Кто она ему? — Я просто... рядом была.

— Документы у него есть? Телефон? — врач окинул взглядом не многочисленную толпу.

Тогда к ним подошёл какой-то мужчина — высокий, в тёмном пальто, с лицом, которое будто бы держалось усилием воли. Он тихо сказал что-то врачу, показал документы, и Катя почти не слышала слов — у неё звенело в ушах.

Санитары уложили Марка на носилки и понезли к машине.

— В какую больницу вы его везёте? — спросила она уже почти хрипло.

— Во вторую, — бросил врач. — Туда ближе всего.

Двери скорой захлопнулись, и сирена взвыла. Катя стояла, не двигаясь. Сын крепко держал её за руку, и только тогда она заметила, что у неё всё лицо в слезах. Она вытерла их тыльной стороной ладони и прошептала почти неслышно:

— Он спас тебя, Мирон... Он спас нас обоих…

Мигалки скорой растворились за углом, и только тогда Катя поняла, что сама дрожит. Руки не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Мирон притих — испуганно тёр ладошками глаза.

— Мам... — прошептал он, и это тихое слово прорвало её.

Она обняла сына, не замечая, как к ней подходит высокий мужчина в тёмном пальто — тот самый, что что-то говорил врачу у скорой.

— Вы... вы с ним были? — голос Кати дрожал.

— Да. Я… я его друг. — Сергей говорил спокойно, но глаза тоже были тревожные. — Его увезли во вторую, он жив.

Катя с трудом кивнула.

— Я... я поеду туда.

— Правильно. — Он коротко оглянулся: милицейская машина уже подкатывала к дому. — Я останусь как свидетель, надо всё оформить. Вы езжайте, потом я подъеду.

— Спасибо... — она не знала, за что именно благодарит, но иначе не могла.

Он посмотрел на неё с пониманием:

— Не волнуйтесь. Он выкарабкается.

И когда милиционеры пошли к ним, Катя уже сжимала Мирона на руках и ловила такси. Она поехала вслед за скорой — даже не чувствуя, как колотит зубами, как пальцы вцепились в сына, как сердце всё ещё рвётся наружу.

Катя выскочила из такси, не помня, как расплатилась. В приёмном пахло антисептиком и хлоркой, люди говорили приглушённо, будто в церкви.

— Мужчина… авария… его привезли минут десять назад, — выдохнула она на ресепшене.

— У него кровь… он потерял сознание…

Медсестра привычно посмотрела поверх очков:

— Фамилия?

— Ордынцев. Марк Ордынцев.

— Родственница?

Катя запнулась. Сказать правду — значит остаться за дверью. А она не могла.

— Жена, — вырвалось почти шёпотом.

Медсестра не стала уточнять. Просто записала что-то в журнал и кивнула:

— Подняли в операционную, второй этаж. Подождите там.

Катя с Мироном поднялась по лестнице. С каждым шагом ноги становились ватными. Коридор был длинный, с белыми стенами и запахом железа. За двойными дверями операционного блока мелькали силуэты. Она присела на скамейку у стены, прижимая к себе сына. Мирон затих — сначала просто смотрел на дверь, потом уткнулся лбом ей в плечо и уснул.

Часы на стене тикали громко, будто нарочно. Иногда из-за двери слышались голоса, короткие команды, звяканье металла. Катя закрыла глаза, но не могла не слышать, не чувствовать. Каждую минуту представляла — что там сейчас с ним. Жив ли.

Прошёл почти час, когда в коридоре показался тот самый мужчина из двора — в пальто, с тревожным, но собранным лицом. Он остановился около её, кивнул.

— Можно? — тихо спросил, указывая на скамейку рядом.

Она только кивнула в ответ.

Он сел, не задавая вопросов. Иногда вставал, подходил к двери, потом снова садился. Она пару раз ловила его взгляд — знакомый. Где-то она его уже видела. Наверное, тогда, в январе, когда…

Часы показывали без десяти три, когда из-за двери наконец вышел врач — усталый, в зелёной форме, со следами пота под маской.

— Вы жена?

Катя вскочила первой, не обращая внимание на вытянутое от удивления лицо Сергея.

— Я.

Врач снял маску, провёл рукой по лицу, будто смывая усталость, и посмотрел на Катю:

— Операция прошла успешно. Разрыв селезёнки, перелом трёх рёбер. Кровопотеря значительная, но мы всё остановили. Сейчас он в реанимации.

Голос его был ровным, уставшим, но не безжизненным — как у человека, который делает невозможное каждый день.

— Он… он выживет? — спросила Катя почти беззвучно.

— Пока под наркозом. Ближе к утру должен прийти в себя. Сейчас главное — покой и наблюдение. В реанимацию пока нельзя, только завтра, минуты на две.

Катя кивнула. Мирон спал у неё на руках, щекой уткнувшись в её плечо.

Рядом тихо встал Сергей.

— Когда его можно будет перевести в палату?

— Если всё стабильно — завтра к вечеру.

— Хорошо. — Сергей протянул врачу визитку. — Как только станет ясно, переведите в отдельную. Самую лучшую. Всё, что нужно, скажете мне.

Врач кивнул, коротко взглянул на Катю:

— Постарайтесь отдохнуть. Ему будет нужна поддержка, когда проснётся.

Она только кивнула. Ей казалось, что она не сможет уйти. Что если она сейчас пойдёт — с ним что-то случится.

Но медсестра мягко тронула её за локоть:

— Девушка, с ребёнком здесь нельзя оставаться. Приезжайте утром, часов в девять. Его уже можно будет увидеть.

Катя кивнула, но не пошевелилась. Просто смотрела на дверь, за которой он остался.

Сергей стоял чуть в стороне, молчал, потом тихо сказал:

— Пойдёмте. Здесь нам уже нечего делать.

Она подняла на него глаза — растерянные, красные от слёз.

— Я… я не могу уйти.

— Он в надёжных руках, — спокойно ответил Сергей. — В реанимации за ним следят. А вы устали. С ребёнком. Я отвезу вас домой.

Катя посмотрела на закрытую дверь операционной, потом снова на него. Она кивнула, будто сдаваясь. Сергей хотел взять у неё спящего ребёнка, но она отрицательно помотала головой и он лишь придержал дверь и повёл по коридору. Когда они вышли на улицу, воздух обжёг холодом и пах железом и снегом. Мирон спал на руках у матери, уткнувшись носом в шарф. Сергей открыл заднюю дверь машины:

— Садитесь. Я отвезу вас.

Катя села, и пока машина медленно выезжала со стоянки больницы, она смотрела в окно, где за стеклом мерцали огни, и всё повторяла про себя одно и то же: “Лишь бы он выжил. Лишь бы с ним всё было хорошо…”

Глава 36

Глава 36

Когда сознание медленно стало возвращаться, Марк не сразу понял, где находится. Голова гудела, в ушах — равномерное, раздражающее пиканье. Во рту пересохло так, будто он наглотался песка. Он приоткрыл глаза: белый потолок, холодный свет лампы немного резал взгляд. На нём — простыня, он абсолютно обнажён под ней. В вену воткнута игла, к капельнице медленно тянется прозрачная трубка. Сбоку кто-то негромко говорил — мужской и женский голоса. Он повернул голову на звук и увидел двух человек в белых халатах.

Память догоняла рывками: визг тормозов, крик, удар, боль, — и мальчик, которого он успел подхватить на руки. Марк застонал.

— Пришёл в себя? Молодец, — услышал он спокойный голос врача. — Через шесть часов после операции. Сразу видно, крепкий организм.

Мужчина подошёл ближе, откинул угол простыни, проверил дренаж, посмотрел на приборы.

— Вы в реанимации. Вам сделали операцию. От удара — три сломанных ребра и разрыв селезёнки. Ещё бровь рассечена. Честно говоря, ожидал, что к утру очнётесь, — он чуть улыбнулся. — Я уже и жене так сказал.

— Кому? — Марк моргнул. — Какой жене? Я не женат.

— Жене, — спокойно подтвердил врач, делая пометки в карте. — Девушка, что была с ребёнком. Вся в слезах, ждала окончания операции.

Он взглянул на Марка поверх очков.