Когда Катя вышла из машины и наклонилась к сыну, Марк оказался рядом — в считанные секунды. Легонько подвинул её в сторону:

— Я отнесу. Он слишком тяжёлый для тебя.

И, выпрямившись с Мироном на руках, он увидел Катины глаза — в них стояли слёзы.

— Катя, ты чего? — он растерялся. — Я просто помогу тебе. Не собираюсь напрашиваться на чай, тем более мы его уже пили, — попытался пошутить, чтобы снять напряжение.

Марк осторожно уложил Мирона на кровать и выпрямился. Катя стояла рядом, всё ещё с влажными глазами. Он хотел что-то сказать — глупое, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто погладил её по щеке большим пальцем, вытирая слезу.

Катя не отстранилась. На секунду между ними повисла тишина — та самая, в которой случаются только настоящие вещи.

И тогда он едва коснулся её губ.

Почти невесомо. Так, будто боялся спугнуть дыхание.

Она не ответила, но и не отвернулась.

Просто стояла, глядя ему вслед, когда он тихо вышел, прикрыв дверь.

Глава 40

Глава 40

Марк не понимал, отчего Катя так отреагировала. Он ведь прекрасно ладил с Мироном. За те десять дней, что они приходили к нему в больницу, мальчик словно привык к нему — тянулся, улыбался, лез на руки. Между ними будто возник невидимый мост, и Марку казалось, что он знает этого ребёнка всю жизнь.

Поэтому реакция Кати показалась странной. Что не так? Он просто предложил донести сына до квартиры — логично, естественно. Мирон для него был пушинкой. А для неё, в тяжёлой зимней одежде, — ношей.

Катя и раньше была хрупкой, но теперь казалась почти невесомой. Тонкая талия, лёгкие движения… и всё же — что-то изменилось. Он вдруг понял, что с трудом вспоминает, какой она была тогда, три года назад, и почти машинально закрыл глаза.

Из глубины памяти всплыла та ночь — свет, льющийся с ночных бра, её тело на простыне. Контуры. Дыхание. Он помнил всё — слишком ясно. Но сейчас образ был другим. Её фигура стала мягче, женственнее. Грудь — больше, тяжелей, бёдра — округлее. От этого сравнения внизу живота свело, дыхание стало неровным.

Марк помотал головой, будто прогоняя видение. Нельзя. Не сейчас.

В этот момент зазвонил телефон. Он вздрогнул — резкий звук вернул его в реальность. На экране — «Отец».

Марк нахмурился. Он редко звонил сам, а отец — ещё реже. Раз в две недели, максимум. Привет, как дела, всё ли в порядке с бизнесом — и всё. Их разговоры всегда были сухими, формальными, будто двое посторонних людей играют в семью.

Он не говорил им ни про операцию, ни про больницу. Зачем? Они бы всё равно не прилетели — ни отец, ни мать. У них всегда были дела поважнее. А может, просто не было привычки беспокоиться.

Марк вздохнул и провёл пальцем по экрану, принимая вызов. Всё внутри напряглось. Если отец звонит в такое время, значит, случилось что-то серьёзное.

— Сын, здравствуй. — Голос был глухим, чуть охрипшим. — Надо увидеться. Хочу, чтобы ты приехал.

— Здравствуй, папа, — он машинально поправил воротник.

— Если честно, мне сейчас не очень удобно. Я не в Москве. Вопрос терпит время?

— Нет. — В трубке повисла пауза. — Марк... возможно, через неделю мы уже не сможем поговорить.

У него внутри всё оборвалось.

— Что случилось? С мамой? Или с тобой?

— С мамой всё хорошо. Я... — в голосе послышалось что-то, чего Марк никогда не слышал от отца. Сомнение. — Я умираю, сын. И хочу, чтобы мы поговорили. Обсудили завещание. И... попрощались.

Марк закрыл глаза. Казалось, воздух в машине стал плотным, как вода. Несколько секунд он просто не мог вдохнуть.

— Я приеду, — выдохнул он. — Сегодня, если найду билет. Или завтра утром. Ты где?

— В ЦКБ, — отец чуть закашлялся.

— Я выезжаю.

Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Телефон остался в руке, а в голове — пустота.

Он никогда не был близок с отцом. Между ними всегда будто бы стояла стена — холодная, правильная, как всё, что окружало Андрея Матвеевича. Но сейчас эта стена вдруг треснула. Мысль, что его может не стать, ударила по Марку неожиданно больно. Как будто кто-то вырвал из-под ног почву.

Он набрал помощницу:

— Срочно рейс до Москвы. Ближайший. Хоть бизнес, хоть чартер, мне всё равно.

Затем — Сергея.

— Серёг, я улетаю. На пару дней.

— Что-то случилось?

— Отец. Болен. Сильно.

— Понял. Что делать?

— Катю и Мирона... пригляди. Но осторожно. Без слежки, понял? Чтобы она не почувствовала.

— Сделаю, босс.

Через десять минут отзвонилась помощница — билет найден, вылет через полтора часа.

Марк заскочил в квартиру, быстро бросил в сумку документы, айпад, паспорт. Закрыл дверь, не оборачиваясь.

Когда лифт тронулся вниз, он поймал своё отражение в зеркале: лицо серое, взгляд пустой. Он впервые за много лет почувствовал страх. Не за бизнес, не за репутацию — за то, что опоздает.

ЦКБ встретила Марка запахом хлорки и тишиной. Коридоры — длинные, вылизанные до блеска, — казались бесконечными. На посту дежурная медсестра подняла взгляд:

— К кому?

— К Андрею Матвеевичу Ордынцеву.

— Палата двадцать восемь. Но... он сейчас отдыхает.

Марк кивнул, но всё равно пошёл. Он не мог ждать.

В палате пахло стерильностью и чем-то сладковато-тяжёлым — тем запахом, что витает в отделениях, где жизнь держится на капельнице. Отец лежал полусидя. Лицо осунулось, руки стали прозрачными. Казалось, он спит, но когда Марк шагнул ближе, этот, ещё полгода назад совершенно здоровы шестидесятилетний мужчина, открыл глаза.

— Здравствуй, сын, — губы дрогнули, и в голосе мелькнуло то ли облегчение, то ли усталость.

— Здравствуй, папа, — тихо ответил Марк. — Почему ты не сказал, что болен?

— Зачем? — голос был хриплый, но ровный. — Что бы это изменило? Врачи сказали, что осталось немного. Три месяца назад я ещё думал, что у меня впереди пара лет. А оказалось — дни. Всё как-то… слишком быстро.

Он сделал паузу, переводя дыхание. Марк опустился на стул у кровати. Он не знал, что сказать. В горле стоял ком.

— Я хотел бы успеть всё закончить, — продолжил отец. — Завещание у нотариуса. Компанию я оставляю Матвею, как и планировал.

Марк поднял взгляд.

— Матвею?

Отец кивнул. В его глазах было странное спокойствие.

— Мы с тобой никогда это толком не обсуждали, но ты ведь знаешь, что у меня есть ещё один сын. Матвей. Ему двадцать шесть, он на семь лет младше тебя.

Он вздохнул.

— Его мать — Елена. Она работала у меня секретарём. Молодая, наивная, красивая… Я не смог устоять.

Взгляд отца смягчился, стал почти живым.

— Она забеременела. Я хотел уйти из семьи. Но посмотрел на тебя — ты тогда был ещё мал — и остался. Твоя мать убедила меня, что у “солидного мужчины” любовница — это не грех, а часть статуса. И я... поверил.

Он прикрыл глаза, словно от усталости.

— Так и жил. Все вечера, праздники и выходные — семья. Днём немного во время работы — Елена и Матвей. Я обеспечивал их, купил квартиру, раз в год возил на море. Всё время обещал, что “вот-вот” разведусь. А потом ты уехал учиться в Лондон, и я подумал: вот оно, время. Но я струсил.

Марк слушал молча. Отец впервые говорил не как влиятельный человек, а как обычный мужчина, которому просто больно.

— Матвей обиделся. В восемнадцать ушёл. Работает сам. На все мои попытки поговорить — тишина. Он умён, горд и, знаешь, по-своему прав. Он презирает мою слабость.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Марк, чувствуя, как всё внутри сжимается.

— Помоги ему. Потом. Когда меня не станет. Не сейчас — он не примет. Но убедись, что он станет во главе компании. У него есть мозг, интуиция, стержень. Мой фармацевтический бизнес не для тебя, Марк, — ты живёшь другими масштабами. А ему это нужно.

— Хорошо, — тихо сказал Марк. — Попробую. Но если он не захочет?..

— Захочет. Когда поймёт, что я правда ушёл. Ты ведь ему не чужой, кровь одна.

— Может, он думает, что из-за меня ты не ушёл к ним? — не удержался Марк.

— Возможно. Но я не думаю, что он тебя винит. Он слишком умен для этого.

Отец улыбнулся слабо, почти незаметно.

— Сын, Матвей — лучший из нас троих. Только не говори ему этого. Пусть сам поймёт.

Он на мгновение закрыл глаза, будто провалился куда-то вглубь. Когда снова заговорил — голос был уже глуше, будто издалека:

— Я жалею только об одном. Что не прожил эти пятнадцать лет рядом с женщиной, которую любил. Елена — единственная, кто любил меня не за фамилию, не за деньги. Просто… за меня.

Марк молчал.

— Я знаю, — продолжал отец, — ты позаботишься о матери. Но имение под Тарусой я оставляю тебе. Это дом рода Ордынцевых, его нельзя продать. Это — память. Матвею он ни к чему, у него другая фамилия, матери. А Елене — квартира под Москвой, счета. Хватит на жизнь.

Он перевёл дыхание и вдруг посмотрел прямо в глаза Марку:

— Главное — не повтори моих ошибок, сын. Не бойся быть с той, кого любишь. Жизнь слишком коротка, чтобы жить в компромиссах.

Монитор на тумбочке мерно пикал. Отец закрыл глаза.

Марк сидел, не двигаясь. Он не знал, что чувствует. Только одну мысль: что теперь делать со всем этим грузом — и с этим чужим братом, о котором он почти ничего не знает?

Глава 41

Глава 41

Выйдя от отца, Марк направился к лечащему врачу. Тот — мужчина лет пятидесяти, уверенный, сдержанный, — говорил спокойно, почти буднично:

— У Андрея Матвеевича быстро прогрессирующий рак поджелудочной железы.

Он не стал называть сроков. Сказал лишь:

— Мы все ходим под Господом Богом, Марк Андреевич. Только Ему известно, когда призвать человека. Но болезнь развивается стремительно. Возможно, речь идёт о неделях… может, о месяце.