Он тогда только улыбнулся и тихо произнёс:
— Ты даже не представляешь, как давно я не ел ничего домашнего.
Эти слова почему-то застряли у неё в груди.
Глава 39
Глава 39
Когда она принесла для него еду из дома, Марк просто обалдел. Она вошла в палату с контейнерами, аккуратно сложенными в небольшом пакете, — и в этот момент он ощутил, что это не просто забота. Это её участие. Настоящее, живое. И от этого внутри будто что-то дрогнуло.
Он уже несколько дней пытался выстроить к ней путь — мягко, осторожно, не напугать, не ускорять. Она слишком ранимая. И если чуть сильнее надавить, замкнётся — и не подпустит больше. А он… он не мог этого допустить. Теперь, когда она стояла перед ним, такая естественная, простая, но при этом очень красивая, с детской серьёзностью в глазах, он понял: вот она. Та, с кем хотелось просто жить, без надрыва, без игр. И если честно, он понимал — это не просто симпатия. Это любовь.
Да, любовь. Она началась тогда, три года назад, в тот самый вечер, и не закончилась. Он просто не признавал себе этого всё это время. Слишком много было шума вокруг, дел, людей, женщин. Но никто и ничто не смогло затушить то чувство, которое родилось тогда — неосознанное, сырое, но настоящее.
Теперь он понял: всё это время он жил ею. Жил воспоминанием о тех глазах, о её голосе, о мягком, как пластилин теле. И то, как сейчас она говорила, как чуть опускала ресницы, когда смущалась — всё больше притягивало его. Только теперь в ней появилась взрослая сила, какая-то внутренняя устойчивость. Она изменилась — просто стала ещё женственнее, ещё красивее.
Когда Катя рассказывала о себе, он видел, что она волнуется. Она говорила спокойно, но голос иногда слегка дрожал. Особенно когда упомянула, что после рождения сына вернулась в деревню. И именно в этот момент он отчётливо почувствовал: в её жизни что-то произошло, что оставило след.
Он слушал её — и видел, как меняется выражение лица, как взгляд на секунду становится пустым, будто она мысленно уходит куда-то в прошлое. Марк понял: то, что она рассказывает, — лишь верхушка. Настоящая история где-то под ней, и туда не стоит лезть сейчас. Пусть сама захочет — расскажет.
Он ловил себя на мысли, что ему важно знать всё: кто она, кем была, что пережила, кто отец ребёнка. И каждый раз тут же одёргивал себя. Глубокое чувство ревности внутри за доли секунды охватывало его. Он ревновал. Да. Ревновал её к человеку, которому посчастливилось зародить в ней жизнь.
Сейчас — не время задавать вопросы. Сейчас — время просто смотреть и чувствовать.
А смотреть было на что. Когда она поправляла подушку, чуть склонившись к нему, — от неё пахло чем-то тёплым, домашним. Когда она смеялась над шуткой Мирона, он слышал в этом смехе что-то невероятно настоящее, то, чего давно не было в его жизни. И когда она подносила к его прикроватному столику еду, он вдруг ощутил себя не в палате — а дома.
Когда его наконец выписали через десять дней и он приехал в новую квартиру, Марк ощутил лёгкое разочарование. Да, всё было чисто, аккуратно: бывшие владельцы, видно, постарались — освежили ремонт, оставили мебель. Но всё казалось чужим, безликим, как в гостинице. Не домом. Он прошёл по комнатам, открыл балконную дверь, вдохнул холодный мартовский воздух и понял —
Поэтому днём, в тот же день, он позвонил. Сказал, что хочет отблагодарить их с Мироном — за всё. За еду, за заботу, за то, что вообще приходили. Катя сначала, как обычно, стала отнекиваться:
— Ну что вы… ой ты, Марк, ты только из больницы, тебе же отдыхать надо, а не гостей звать.
Он улыбнулся, глядя в окно, и спокойно ответил:
— Я не собираюсь готовить. Всё закажу из ресторана. Просто хочу ужин в нормальной компании. Без халатов и капельниц.
Она помолчала пару секунд — и сдалась:
— Хорошо. Только сладкое не бери. Мы с Мироном принесём тортик.
Когда она согласилась, он почувствовал, как сердце ударило сильнее. Он волновался как подросток перед первым свиданием. Глупо, конечно. Мужик за тридцать, а в голове полный хаос. Он понимал, что теперь, когда он не лежит в больнице, она не обязана приходить. Но мысль о том, что завтра может не увидеть их — её и мальчишку — вызывала у него почти физическую тревогу.
Он уже решил: Катя с сыном теперь часть его жизни. Без вариантов.
С Мироном всё шло как по маслу — парень к нему тянулся. Марк видел, как мальчишка светлеет, когда он рядом. Наверное, ему просто не хватало мужского плеча. И если честно, Марку нравилось ощущение, что он может быть этим плечом. Может, наконец, стать кем-то настоящим — не только для себя, но и для кого-то ещё.
Катю же он изучал осторожно, шаг за шагом. Она держалась с ним ровно, сдержанно, иногда даже слишком официально. Но он ловил её взгляды. Редко, мимолётно — когда он что-то рассказывал Мирону, когда смеялся, когда просто тормошил волосы малышу. И каждый раз, стоило им встретиться глазами, она будто пугалась, быстро отворачивалась, и щёки у неё розовели. Вот тогда он терял почву под ногами.
Что это было? Смущение? Привычка избегать мужского внимания? Или всё-таки… интерес? Он хотел верить во второе. Очень.
А потом память возвращала ту ночь. Ту самую — три года назад. Её дыхание, её отклик, её доверие — такое чистое, без защиты, будто она никогда прежде не знала прикосновений. Он тогда не понял, кто она. Не успел. А теперь, вспоминая, осознавал:
Но чёрт возьми, от этих воспоминаний в теле будто загорались искры. Он сжал кулак, усмехнулся сам себе и откинулся на спинку дивана. Нет, Марк. Сейчас — не время. Не этим возьмёшь.
Он видел, как она сторонится той части своей жизни, будто хочет вычеркнуть её, забыть. И он не имел права напоминать.Ему нужно быть терпеливым. Пусть всё идёт своим чередом. Главное — не спугнуть. Главное — чтобы она доверилась.
Катя с Мироном пришли без опоздания. Он сразу услышал, как позвонили в дверь, — этот звук почему-то ударил прямо в грудь. Катя. В светлом пальто, с распущенными волосами, на щеках лёгкий румянец — от холода или волнения, не понять. Мирон держал торт двумя руками и серьёзно сказал:
— Привет. Это тебе.
Марк улыбнулся:
— Привет. Спасибо. Проходите, пожалуйста. Вы как раз к столу.
Он помог Кате снять пальто — и в этот момент его пальцы едва коснулись её плеч. Ничего особенного. Но он почувствовал, как по спине пробежал ток. Она, кажется, тоже — чуть напряглась, но не отстранилась.
На столе стояли блюда, заказанные из ресторана — всё просто, без вычурности: паста, салат, запечённые овощи. Марк специально выбирал то, что можно есть без ножей и усилий — чтобы ужин прошёл непринуждённо. Он даже разлил вино, но Кате налил лишь пару глотков — так, для вида.
Мирон устроился на диване с новой игрушкой, подаренной Марком, и уже воображал себя гонщиком.
— Вам здесь… уютно? — спросил Марк, заметив, как Катя осматривает квартиру.
Она кивнула.
— Светло. Просто. Только… пустовато немного.
Он усмехнулся:
— Вот именно поэтому я и надеялся на твоё мнение.
Катя подняла глаза, немного растерянная, будто не ожидала, что он запомнит их разговор из больницы.
— Если будет время, посмотришь, ладно? — продолжил он. — Может, подскажешь, что стоит добавить.
— Посмотрю, — тихо ответила она, опуская взгляд в бокал. Она только для вида пригубила.
Марк поймал себя на мысли, что всё время смотрит на неё. На её руки — тонкие, аккуратные, с короткими ногтями без лака. На то, как она наклоняется, помогая Мирону что-то положить себе в тарелку. На то, как у неё дрожат ресницы, когда он случайно обращается к ней по имени. Всё в ней было живым, тёплым, настоящим.
Он не помнил, о чём они говорили — вроде бы ни о чём: о еде, о погоде, о садике, в который ходит Мирон. Но между фразами висело что-то ещё. Невидимое. Как будто каждое слово имело продолжение, но они оба не решались его произнести.
Когда ужин подошёл к концу, Мирон начал зевать. Катя поднялась, чтобы собираться.
— Спасибо, Марк, было очень вкусно. И… уютно. — Она чуть запнулась на последнем слове, словно боялась, что оно прозвучит слишком личным.
— Спасибо, что пришли, — ответил он. — Для меня это… важно.
Катя взяла сына за руку.
— Мы поедем. Уже поздно.
— Я отвезу вас.
— Нет-нет, мы прогуляемся. Тем более, Мирон любит кататься на метро.
— На метро? Катя, да он уже зевает. Какое метро? Уснёт — потом будешь нести его на руках. Нет, я отвезу. И не спорь со мной.
Она молча кивнула. Марк накинул пальто и открыл дверь.
Когда они спускались в лифте, Мирон вдруг спросил:
— Дядя Марк, а завтра мы опять придём?
Катя вспыхнула.
Марк тихо засмеялся, с какой-то нежностью, от которой у него самого защипало в горле:
— Если мама разрешит — я буду только рад.
Он плохо ориентировался в Минске и потому в машине спросил у Кати адрес для навигатора, хотя прекрасно его знал. Просто не хотел показывать, что давно узнал, где она живёт. В салоне играла лёгкая музыка. Они доехали минут за двадцать, но было уже половина девятого, и Мирон за это время успел заснуть.