— Девушка, здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, в какой палате лежит Марк Ордынцев?
Медсестра подняла взгляд от журнала, окинула Катю цепким взглядом.
— А вы ему кто? — тон сухой, без тени любопытства, но с привычной усталостью человека, который в одиннадцать часов дня уже устал.
Катя растерялась.
«Жена» — рискованно. В карточке наверняка указано «не женат». «Знакомая» — не пустят. И вдруг, сама не зная почему, она услышала свой голос, уверенный и спокойный:
— Семья. Мы его семья.
Медсестра смерила её взглядом сверху вниз — простая водолазка, джинсы, уги. Никаких ювелирных блестящих намёков на «состоятельность». И мальчишка рядом — в чистом, аккуратном, но явно не дизайнерском комбинезоне.
— Ладно, — буркнула она, поднимаясь. — Только недолго. Максимум десять минут. Он после операции, отдыхать должен.
— Конечно, конечно, — поспешно кивнула Катя. — Мы только посмотрим на него.
— И ничего не приносите, — добавила медсестра, уже идя по коридору. — Первые сутки ему ничего нельзя. Да и ближайшие пару дней тоже.
Голос её звучал без раздражения, скорее по привычке — как у человека, который тысячу раз повторял одно и то же. Они остановились у двери.
Медсестра тихо постучала, приоткрыла:
— Марк Андреевич, к вам тут… семья пришла.
И, скользнув взглядом на Катю, почему-то улыбнулась уголком губ — будто поняла больше, чем ей сказали.
— Только недолго, — добавила она уже тише и, посторонившись,и пропустив их внутрь закрыла за ними дверь.
Катя вошла. Небольшая палата на одного: белые стены, бежевые шторы, на тумбочке бутылка воды,на диване аккуратно сложенная пижама. Запах лекарств и чего-то металлического. У окна — стоял аппарат с капельницей. На кровати — он. Катя замерла. Будто мир вокруг вдруг перестал звучать — не слышно ни капельницы, ни шагов за дверью. Только он
Бледный. Лежал с закрытыми глазами. Щетина на лице придавала ему какой-то странный, уязвимый вид, которого она никогда раньше не видела. На виске — пластырь, под белой футболкой угадывались перевязанные рёбра. Он был жив. Дышал ровно. Казалось спал, но в этом сне не было спокойствия.
Однако в следующие секунды он открыл глаза — и их взгляды встретились. Катя замерла. Эти глаза. Тёмные, глубокие, будто тянут в себя. В них было и слабость, и ясность, и что-то ещё — то, от чего у неё внутри на мгновение перехватило дыхание. Нет, у Мирона совсем другие. У сына — светлее, с золотистыми вкраплениями. А эти… будто смотрят прямо в душу.
— Здравствуйте, — выдохнула она. — Мы с сыном пришли вас проведать… и поблагодарить за то, что вы для нас сделали.
Она говорила быстро, почти тараторила — боялась запнуться, забыть слова, что крутились в голове всю дорогу от дома до больницы.
— Здравствуйте, — ответил он немного хрипло. — Мне кажется, мы с вами уже знакомы… Катя, да? Правильно?
У неё похолодело внутри. Он вспомнил? Сейчас догадается? Но Марк продолжил спокойно, без тени догадки:
— Мы виделись в прошлый мой приезд в Минск. Помните? Примерно полтора месяца назад.
Катя с облегчением кивнула.
— Да, конечно…
— Очень рад, — сказал он, чуть приподнимаясь на локте. — Проходите, не стойте в дверях.
— Осторожно, не вставайте! — Катя быстро подошла, сама не заметив, как включился какой-то инстинкт заботы. — Вам нельзя, швы могут разойтись.
Она аккуратно поправила подушку за его спиной, пытаясь сделать это как можно естественнее, но всё равно чувствовала, как сердце колотится — слишком близко, слишком ощутимо его дыхание, его тепло. Пальцы дрожали. От волнения, не от страха. Он чуть улыбнулся — слабо, но с какой-то искоркой.
— Спасибо, — тихо сказал Марк. — Уже лучше.
И вдруг, как будто вспомнив, добавил:
— Так это тот самый славный малый? — взгляд скользнул к мальчику, стоявшему у двери.
— Да, — Катя кивнула. — Это Мирон.
Мальчик сделал шаг вперёд, неуверенно, но решительно.
— Привет, — сказал Марк, протягивая руку. — Меня зовут Марк.
Мирон посмотрел на него, потом на маму, потом снова на него — и серьёзно пожал руку.
Катя почувствовала, как ком подступает к горлу. Эта простая сцена — больничная палата, белые стены, мальчик, мужчина с перевязанным боком — вдруг стала для неё почти невыносимой. Он спас его. Он мог погибнуть. И она до сих пор не понимает, как теперь смотреть на него и не чувствовать всего сразу — благодарность, страх, вину, нежность.
В следующую минуту Мирон сунул руку в карман своего комбинезона и достал оттуда маленькую машинку — старенькую, потерявшую краску, с отломанным зеркальцем и без переднего бампера. Его любимая. Первая. Та самая, которую когда-то подарил Михал Михалыч.
Он подошёл к Марку, протянул машинку и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Это тебе… подарок.
Марк на секунду даже не понял — просто смотрел на мальчика, на крошечную ладошку с поцарапанной игрушкой. Потом улыбнулся — по-настоящему, тепло, с благодарностью.
— Спасибо, — сказал он и осторожно взял машинку.
Катя застыла. Не сразу осознала, что услышала. А потом до неё дошло — он сказал это. Сам. Сказал. Её Мирон. Голос. Слова.
Она рухнула перед сыном на колени и прижала его к себе. Слёзы катились сами собой.
— Мирон… — только и смогла прошептать.
Мальчик, вдруг повзрослевший в одно мгновение, положил ладошку ей на щёку.
— Мамочка, не плачь. Я люблю тебя.
Катя вскинула глаза — и столкнулась со взглядом Марка. Тот смотрел на них, не понимая, что происходит, но чувствовалось — что-то важное, слишком важное, только что случилось.
— Он не говорил, — выдохнула Катя. — Совсем. Только “мама”. Я уже не знала, что делать… — голос дрожал, — а сейчас… он заговорил. Это всё благодаря вам. Спасибо.
В этот момент Марк ощутил, как что-то горячее и мягкое переворачивается внутри — будто сердце не выдержало и стало биться где-то в горле. Такой взгляд — тёплый, нежный, благодарный — он не видел уже много лет.
Катя вытерла щеки, стараясь вернуть себе спокойствие.
— Мирон, может, подарим дяде новую машинку? Эта уже столько всего видела…
Мальчик покачал головой, решительно.
— Нет. Эта лучше всех. Я хочу, чтобы у него была лучшая.
Марк тихо засмеялся, но в этом смехе чувствовалась какая-то тяжесть — от нежности, от осознания, как многое скрыто за этим простым жестом. Он перевёл взгляд на Катю — и понял, что теперь между ними уже невозможно сделать вид, будто ничего не изменилось.
Этот волшебный момент прервала медсестра. Она постучала и, не дождавшись ответа, вошла:
— Девушка, пора прощаться. Вы уже больше двадцати минут здесь. Если врач узнает — мне попадёт.
— Да, конечно, простите, — Катя торопливо поднялась, помогла Мирону. — Мы уже уходим.
Перед самым выходом она обернулась.
— Поправляйтесь, пожалуйста, — сказала тихо, но с такой искренностью, что слова прозвучали сильнее любого пожелания.
Марк растерялся. Не хотел, чтобы они уходили так быстро.
— Катя… Мирон… приходите ещё, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Если, конечно, у вас будет время для меня.
— Придём! — звонко ответил Мирон, как будто пообещал что-то самое важное на свете.
Катя улыбнулась — теплом, в котором было и облегчение, и что-то новое, ещё неосознанное.
— Конечно. Для вас у нас с Мироном обязательно найдётся время. Мы завтра зайдём. Вы только поправляйтесь.
Она улыбнулась снова — чуть смущённо, но от души, — и вышла, держа сына за руку. Дверь за ними мягко закрылась.
Марк долго смотрел на неё, словно надеясь, что она снова появится в проёме. А потом опустил взгляд на машинку в руке — потёртую, с обломанным зеркалом, — и, сам не зная почему, сжал её в ладони, как что-то бесконечно ценное.
Глава 38
Глава 38
Катя не понимала, что с ней происходит. Где-то глубоко внутри жила странная тревога — почти страх. Страх перед новой встречей Марка и Мирона. Ей казалось, что стоит им оказаться рядом, как сработает какой-то древний, животный зов крови. Что Марк сразу поймёт. Узнает. И — непременно отнимет у неё сына. От этой мысли по спине пробегал холодок, но сердце упорно не хотело слушаться рассудка.
Образ Марка всё время всплывал перед глазами — теперь особенно чётко, отчётливо. И эти глаза… Ей раньше казалось, что Мирон взял от отца только взгляд — тёмные, внимательные глаза. Но сегодня она поняла, что ошибалась. Нет, у сына совсем другие. У Мирона — мягкие, с золотистыми искорками, будто в глубине радостно играет свет. А у Марка — тёмные, глубокие, притягивающие, как омут. Те самые, что она запомнила с той ночи. Только теперь в них было нечто иное. Нежность. Он смотрел на них с Мироном так, будто боялся спугнуть мгновение. С надеждой, теплом, и какой-то невыразимой благодарностью. И этот взгляд, будто отпечатался в ней — не отпускал. Она чувствовала его до сих пор, словно он всё ещё был где-то рядом.
Он один. У него в Минске никого нет. Он сам сказал, что был здесь полтора месяца назад — наверное, по делам. А теперь снова приехал… и оказался в больнице. Без семьи, без близких. И только она с Мироном могут его навестить. Как можно было отказать человеку, который спас жизнь её ребёнку?
А ещё — с тех пор, как всё случилось, в Мироне будто что-то изменилось. Он заговорил. Не просто отдельными словами, а фразами. Чётко, осознанно. И Катя, вспомнив предсказание врача полгода назад — «нужен сильный эмоциональный толчок» — вдруг поняла: этот толчок произошёл. Но почему именно сейчас? Из-за Марка? Из-за того, что он — отец? Или из-за самого чуда спасения? Ответа она не знала.