Марк слушал молча. Он привык анализировать, искать решения, действовать. Но сейчас не было ни плана, ни выхода. Убедившись, что ни одна западная клиника не изменит приговор, и понимая, что отец, имея связи в фармацевтике, наверняка уже всё проверил, он поблагодарил врача и вышел.
На улице пахло талым снегом и бензином. Холодный воздух обжёг лёгкие. Боль в рёбрах отозвалась, будто кто-то изнутри стукнул по ним кулаком. Двенадцать дней после операции на селезёнке — слишком мало, чтобы приходить в себя. Он ощущал слабость в теле и странную пустоту в голове. Будто всё вокруг потеряло контуры, а внутри — ни одной живой мысли, только тупая тяжесть в груди.
Он набрал мать. Гудки тянулись бесконечно. Потом короткий сигнал отбоя — и сообщение:
Марк убрал телефон в карман и направился в офис. Шестое марта — канун женского дня. Анна, его помощница, наверняка всё уже организовала, но он всё равно должен появиться. Он всегда считал, что руководитель обязан быть видимым, особенно в праздники. Каждый год он лично поздравлял сотрудниц, как лично поздравлял каждого с днём рождения. Ему важно было показать, что он рядом, что всё под контролем.
В офисе царила идеальная дисциплина. Сотрудники натянуты, как струны. Все знали — босс сегодня в Москве. Работа шла без сбоев, и Марк подумал, что, пожалуй, Аня справится и без него.
К вечеру мать всё же позвонила:
— Через два часа буду дома. Жду тебя.
Она никогда не любила разговаривать по телефону.
Марк заехал в цветочный. Выбрал роскошный букет — белые орхидеи и розы. Пусть хоть так поздравит её с наступающим праздником в этот тяжёлый для их семьи момент.
Она встретила его холодно. Приняла цветы, как если бы он вручил ей ненужную безделушку. За ужином почти не разговаривали. Домработница принесла чай в гостиную, и Марк решился:
— Ты была у отца?
Ни один мускул на её лице не дрогнул.
— Была, когда его госпитализировали. Три дня назад. Смысла туда ходить нет, — ответила она, наливая себе чай. — У меня слишком много дел. Я готовлюсь к конкурсу на проректора.
Пауза. А потом — без перехода:
— Завещание он составил? Вы обсуждали этот момент? Я надеюсь он всё оставил в семье?
Марк молчал. Она продолжила:
— Я уверена, он оставит тебе компанию. Как и положено. Ты же законный наследник.
Он не стал её разубеждать. Не сказал, что компания перейдёт другому сыну, о котором она знала.
Разговор сошёл на нет. Никто не плакал, не злился, не вспоминал. В этом доме не было места чувствам — только приличиям, статусу и холодной вежливости.
Когда он вышел на улицу, воздух показался особенно свежим. Он вдохнул полной грудью — больно, но глубоко.
“
В ней будет тепло, забота, и люди не будут равнодушны друг к другу. И в голове всплыли воспоминания: Катя в палате — каждый вечер взволнованная, с искренним преживанием за его здоровье. Её руки, когда она поправляла ему подушку. Её голос, когда просила поправляться.Сергей рассказывал, что она плакала всю операцию, не хотела уходить из больницы.
От этого воспоминания стало так по-домашнему тепло, что внутри всё будто дрогнуло. Он в очередной раз почувствовал, что ему хочется жить именно с этой женщиной.
Вечером он Кате не позвонил. Хотя очень хотелось. Рука тянулась к телефону несколько раз — и каждый раз он откладывал. Понимал: ей нужно время. Возможно, у неё внутри творится буря эмоций, и именно поэтому вчера в её глазах стояли слёзы.
Он даже порывался написать короткое «спокойной ночи», но остановил себя — нет, не стоит. Пусть отдохнёт от него, хотя бы день-два. Тем более Анна с утра уже заказала билет до Минска — вылет восьмого марта.
Седьмое началось как по расписанию. Торжественное поздравление, цветы, фуршет с шампанским и десертами. Марк объявил, что женщины работают только до обеда, мужчины — по стандартному графику. Он улыбался, поздравлял, говорил правильные слова — и всё это делал как будто на автопилоте.
Позже вызвал Андрея. Поручил деликатно навести справку о своём сводном брате — Матвее. Андрей записал поручение и, помедлив, спросил:
— Опять Минск, Марк Андреевич? Надолго?
— На выходные, — ответил Марк, — максимум три дня.
Сам он не знал, надолго ли. Здесь — больной отец, неизвестно сколько ему осталось. А там — Катя и Мирон. К ним тянуло, как магнитом.
Он плохо спал этой ночью. Рёбра ныли сильнее, шов тянул, в теле чувствовалась усталость. Но удивительное дело — в Минске он почти не ощущал боли. Там, среди Кати и Мирона, всё отступало.
Там были его настоящие лекарства — женщина, в которую он влюблён, и мальчишка, к которому его тянуло всей душой.
Вечером он заехал в больницу. Отец спал. Марк не стал будить — просто сел в кресло у окна, долго смотрел на его лицо, будто стараясь запомнить каждую черту. Перед глазами всплывали детские воспоминания: как отец водил его в зоопарк, на каток, в цирк. Всегда отец. Мама — никогда. Она была только в тех кадрах памяти, где гости, улыбки, светские разговоры. Отец — везде, где было живое, настоящее.
И вдруг Марк осознал — отец действительно не ушёл к любимой женщине из-за него. Потому что кто-то должен был быть рядом с ребёнком, когда мать занята собой и карьерой.
Прошло, наверное, два часа. Он уже собирался уходить, когда дверь тихо приоткрылась. В палату вошла женщина.
Марк обернулся — и будто на секунду потерял дыхание. Она была невероятно красива. Не ярко, не вызывающе, а как-то по-настоящему, мягко. Лет сорока пяти, но выглядела максимум на тридцать. Лишь едва заметные морщинки в уголках глаз да несколько серебристых прядей в волосах выдавали возраст. Стройная, небольшого роста, в простом тёплом платье цвета кофе с молоком. На ногах — полусапожки, поверх которых натянуты бахилы. Волосы собраны в небрежный пучок.
Она увидела Марка, чуть растерялась и тихо произнесла:
— Простите, я не знала, что здесь кто-то есть.
Он поднялся.
— Елена? Нет, проходите. Отец отдыхает.
Они оба понизили голос. Елена подошла к кровати, её глаза сразу увлажнились. Но она быстро взяла себя в руки, выпрямилась и обернулась к Марку:
— Простите… я не знала, что Андрея есть кто-то. Я приду позже.
— Не нужно, — сказал Марк мягко. — Я уже два часа жду, чтобы он проснулся. Вы оставайтесь. Я пойду. Когда он очнётся — скажите, что я был. Завтра улетаю, но если что-то будет надо, прилечу сразу.
Елена кивнула. На её лице было то выражение, которое Марк запомнил надолго —смесь любви, боли и благодарности.
Когда он вышел из палаты, то вдруг понял: в этой жизни его отец всё-таки кому-то нужен по-настоящему. И это — единственное, что сейчас имело значение.
Глава 42
Глава 42
Катя понимала, что с ней происходит. Она влюбилась. Незаметно, тихо, без права на это — влюбилась в отца своего сына.
Эти десять вечеров, проведённые у него в больнице, ужин в его квартире, поездка домой на его машине — всё смешалось в одно тёплое воспоминание. А когда он, такой спокойный и естественный, взял на руки спящего Мирона, в ней что-то дрогнуло. В груди подкатило то самое чувство, от которого внутри становится тесно и сладко. Она даже не заметила, как глаза наполнились слезами.
Марк это, конечно, увидел — и опешил. А что она могла ему сказать? Что её растрогало то, как он несёт их сына, будто они самая обычная семья, возвращающаяся с вечера к себе домой? Что ей на секунду показалось, будто всё так и должно быть — уют, тишина, его руки, детское дыхание у плеча? Нет. Конечно, она не могла это сказать.
Но и совладать с собой — тоже не могла. За эти десять дней Марк стал настолько родным, будто всё время жил рядом. Как будто всегда был их частью.
И в этот момент её вдруг пронзил страх. Страх, что она уже строит в голове глупую сказку — про Золушку-Катю и принца-Марка.
«
Она ведь и не помнила ту ночь целиком. Помнила только, что рядом с ним было хорошо. Что он умел одним прикосновением снимать напряжение, как лекарством. И вдруг, пока он поднимался по лестнице с Мироном на руках, ей до боли захотелось ощутить, каково это — быть женщиной, любимой мужчиной.
Когда Марк аккуратно положил сына на кровать, обернулся, провёл большим пальцем по её щеке — она замерла. Он смахнул слезинку и едва коснулся её губ — не поцелуем даже, а дыханием. Это было так нежно, что у неё перехватило дыхание.
А потом он просто вышел. Закрыл за собой дверь. И пропал.
Два дня — ни звонка, ни сообщения.
«