Но воспоминания не давали покоя. Как он смотрел на неё в больнице. Как играл с Мироном — искренне, с интересом, будто правда получал удовольствие, гоняя машинку по кровати или собирая с ним робота. И тот вечер, ужин... Он только выписался, но захотел провести время с ними.

Всё это не укладывалось в её голове. Было два Марка Ордынцева: один — уверенный, циничный миллионер; другой — удивительно тёплый, родной, настоящий.

Катя запуталась. От этого и злилась на себя. Иногда раздражение вырывалось наружу, и доставалось сыну.

Когда Мирон, в который уже раз за день, спросил вечером:

— Ну когда мы поедем к дяде Марку?

Она не выдержала:

— Мирон! Я же тебе уже говорила! Дядя Марк — чужой человек. У него своя жизнь. И, может быть, он больше не появится!

Голос сорвался. И сразу — сожаление. Мирон нахмурился, губы задрожали, и Катя поняла — он сдерживает слёзы. Она тут же обняла его, поглаживая по голове:

— Прости, малыш… Прости, родной. Не плачь. Просто я не знаю, когда мы его увидим. Он очень занятой человек. Правда, не знаю, — шептала она, прижимая сына к себе.

Он всхлипывал всё тише, потом затих. Минут через пять, когда в комнате осталась только тишина и их дыхание, Мирон вдруг поднял голову и, глядя ей прямо в глаза, серьёзно сказал:

— Мама, а можно я попрошу его, когда он вернётся, чтобы он был моим папой?

Катя замерла. Мир на секунду словно перестал дышать.

«Что ответить?.. Как?»

— Мирон, а зачем тебе папа? Нам ведь хорошо вдвоём, правда?

— Хорошо. Но у Златки есть папа. И я хочу, чтобы и у меня был. Можно? Я его попрошу?

Катя на мгновение потеряла дар речи. Все слова рассыпались, как бусины из порвавшейся нитки.

— Солнышко… Понимаешь, — она подбирала слова, — мы его ещё мало знаем. А чтобы быть папой — этого мало. Давай подождём? Когда ты подрастёшь и решишь окончательно — вот тогда, если всё будет по-настоящему, ты сам ему скажешь. Ладно?

Мирон нахмурился, сжал губы, задумался — серьёзно, как взрослый. Катя смотрела на него и, несмотря на всю боль, не смогла не улыбнуться.

«Весь в отца», — мелькнула мысль.

— Хорошо. Договорились, — наконец сказал он.

Катя облегчённо выдохнула. Отправила сына чистить зубки — скоро начнётся “Калыханка”.

А завтра — новый день. Восьмое марта. И они поедут в деревню.

Глава 43

Глава 43

Утро началось с нежных объятий сына.

«Это лучший подарок в моей жизни — на все времена», — подумала сонная Катя, прижимая к себе тёплое тельце Мирона.

Будильник ещё не звенел. Выходной. Она поставила его на девять — маршрутка в двенадцать. Садиться будут не от вокзала, а на Пушкинской, так что можно было позволить себе понежиться подольше.

Мирон, как обычно, просыпался с рассветом, поэтому ещё час сна был на вес золота. Тортик для тёти Наташи Катя купила вчера вечером, а цветы собиралась взять по дороге — у метро восьмого марта их всегда море: тюльпаны, мимозы, розы всех оттенков.

Поэтому, когда раздался звонок в домофон, Катя подорвалась как ужаленная. Казалось, только-только уснула, крепко обнимая сына.

На телефоне — без пяти девять. Мирон уже открыл глаза и с любопытством следил, как мама торопливо натягивает халат.

Катя поднесла трубку к уху:

— Кто там?

В ответ — короткое:

— Я.

Голос был мужской, но слегка искажённый, старенький домофон барахлил уже не первый месяц. Катя нахмурилась, но всё-таки нажала кнопку. Наверное, сосед опять перепутал.

За полгода жизни в квартире Алисы Катя уже немного знала своих соседей: справа — молодая пара без детей, слева — пожилая женщина с сыном, который нередко возвращался домой подшофе и регулярно ошибался кнопками. На нижнем этаже жила старенькая бабушка и какой-то парень, которого Катя пару раз видела с разными девушками. Одна квартира стояла пустой — или жильцы просто никогда не пересекались с ней.

Подъезд был хороший, аккуратный. Все здоровались, даже мальчишка лет десяти со второго этажа всегда вежливо говорил: «Здрасьте!» и придерживал дверь.

«Вот что значит воспитание», — думала Катя, отвечая ему «спасибо».

Она вернулась в комнату, наклонилась над Мироном, начала щекотать его — то за мягкие пяточки, то за «совсем не тощие» бока. Смех сына наполнил комнату, когда вдруг раздался звонок — уже в дверь.

Катя замерла.

«Значит, всё-таки к нам…»

Катя выглянула в глазок — и застыла. Марк. Собственной персоной. В руках — огромный букет и ещё что-то.

Из спальни выскочил Мирон:

— Мам, кто там? Кто пришёл?

— Па... — Катя осеклась, едва не проговорив «папа». — Быстро поправь пижаму, так гостей не встречают.

Она наспех пригладила пальцами волосы, вздохнула и открыла дверь.

— С праздником, Катюша, — сказал Марк, входя в квартиру и протягивая ей букет светло-розовых пионов, усыпанных каплями росы и небольшой подарочный пакет.

У Кати глаза стали по пять копеек. Во-первых: Марк — здесь, живой, настоящий. Во-вторых: с утра. В-третьих: этот букет. Такой нежный, как будто собранный специально под её руки.

— Спасибо… они потрясающие, — выдохнула она и, не удержавшись, уткнулась носом в нежные лепестки, вдохнув лёгкий аромат весны.

— А это тебе, чемпион, — сказал Марк, присев на корточки перед Мироном и протянув большую коробку.

Мирон бросился к нему на шею с такой силой, будто хотел обнять всё небо.

— Я ждал! Я так ждал! Я боялся, что ты больше не придёшь… не пропадай больше!

Катя — в шоке. Марк — в шоке. Похоже, они оба недооценили, насколько сильно этот мужчина вошёл в жизнь ребёнка.

Глаза Кати блеснули, в горле встал ком.

Марк первым взял себя в руки:

— Ну что ты, я же не пропал. Просто был в Москве, по делам. А сегодня праздник, как можно было не приехать? — он мягко улыбнулся. — Так, а это у нас что, опять слёзы? Не положено! Давайте-ка лучше подарки смотреть.

Катя лишь прошептала:

— Спасибо…

Марк подмигнул и, переведя взгляд на Мирона, добавил:

— Давай, чемпион, пусть мама первая посмотрит. А то, смотри, совсем не рада меня видеть — плачет!

— Я не плачу, просто… не ожидала, — пробормотала Катя, пряча глаза. — Проходи на кухню, я сейчас приведу себя в порядок.

Она уже хотела скрыться, но Марк мягко коснулся её руки.

— Катюша… не убегай. Ты прекрасна даже с аурой сна, — он чуть улыбнулся. — Прости, я не мог ждать. Так соскучился, что прямо из аэропорта — к вам. Посмотри подарок, пожалуйста.

— Мам, ну посмотри! — поддакнул Мирон.

Катя открыла пакет и достала маленькую бархатную коробочку. Когда крышка щёлкнула, она ахнула.

— Марк, я не могу принять… это же очень дорого.

— Тебе не нравятся серьги?

— Нравятся. Они… чудесные. Просто — слишком.

— Катюша, если я подарил, значит — хотел. И мог. А сейчас будет подарок для меня — покажи, как они на тебе смотрятся.

Катя улыбнулась и покраснела.

Она достала серьги — тонкие цветы лотоса с изумрудами в центре — и задержала дыхание.

— Помочь? — спросил Марк.

— Нет… я сама, — от одной мысли, что его пальцы коснутся её шеи, по коже пробежала дрожь.

Когда она повернулась к нему, серьги мягко засверкали на свету.

— Ну как, идёт?

— Мама, ты как Золушка! — выдал Мирон.

Катя рассмеялась сквозь смущение.

— Спасибо, мой золотой. А давай теперь посмотрим твой подарок!

Мирон вихрем умчался в комнату. А Катя осталась стоять напротив Марка — растерянная, с влажным блеском в глазах.

— Катя, — тихо произнёс он. — Мирон прав. Ты — красивая. Невероятно. А глаза… в них можно утонуть.

Она опустила взгляд.

— Спасибо. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить…

— Правда не знаешь? — усмехнулся Марк. В его голосе прозвучала тёплая хрипотца. — Хотя бы как Мирон — обними.

Он стоял совсем близко. Один шаг — и воздух между ними сгустился. Катя шагнула к нему, подняла руки, коснулась ладонями его лица. Его щетина чуть кольнула пальцы. Она поднялась на носочки — и едва коснулась губами его губ. Один раз. Второй. Марк выдохнул что-то похожее на стон — и прижал её к себе.

Поцелуй стал глубже, горячее. Она не сопротивлялась. Руки скользнули ему за шею, притянули ближе. Он целовал жадно, как будто боялся, что сейчас она растворится. Она — отвечала, теряя дыхание.

Время остановилось. Мир исчез. Остались только они.

— Мам! — раздался звонкий голос из комнаты. — Идите смотреть!

Катя отпрянула, сердце колотилось, дыхание сбивалось.

— Идём, милый, — крикнула она сыну, пытаясь выровнять голос. — Только Марку нужно руки помыть. Ты же помнишь — после улицы всегда моем ручки!

Она посмотрела на Марка — тот стоял, всё ещё не в силах отвести взгляд. Её губы — припухшие от поцелуя, халат — чуть распахнут, из-под атласной сорочки виднелась ложбинка груди.

Марк сглотнул.

— Катя…

— Снимай пальто, мой руки и иди к Мирону, — сказала она, уже отходя к комнате, — а я… оденусь.

Катя быстро умылась, оделась, собрала волосы в небрежный пучок и заправила постель. Всё — за десять минут. Когда она вернулась в комнату, то остановилась у двери. На полу сидели Марк и Мирон, склонившись над конструктором. Они что-то оживлённо обсуждали, смеялись. Картина была настолько естественной, тёплой, будто Марк всегда был частью их маленькой семьи.