– Думаю, думаю! Наверное! Прибудет, хоть боится! – сказал поспешно Плвач. – Приедет, хоть колеблется.

Он опустил глаза и голову и ещё раз подтвердил:

– Наверняка приедет. Что ему делать – один против всех.

Князь, успокоенный этим, замолчал.

Из тесной каморки, в которой было постелено Лешеку, он снова вошли в комнату к собравшимся князьям и епископам.

Те с каким-то недоверием и любопытством поглядывали на Плвача, он же, чувствуя эти колющие его взгляды, неспокойно извивался под ними. Любой более громкий голос раздражал его и он поворачивал голову, прислушиваясь. Он чувствовал здесь себя чужим среди неприятелей, только на Конрада несмело украдкой поглядывал, но тот избегал его взгляда.

Епископ Иво, внимательней смотрящий на людей и чувствующий даром Божьим, что делалось в их душах, из присутствия Плвача заключал нехорошее, хоть Лешек был ему рад без меры и с особенной нежностью старался его ободрить. Не отвечая на это равной любезностью, Плвач ходил как волк, постоянно опуская взгляд, бормоча и скрываясь от краковского князя.

Он ещё беспрерывно поглядывал на дверь, боясь, как бы не вошёл Тонконогий, который также не очень хотел спешить к тому непримиримому племяннику. Поскольку никаких переговоров в этот день не было, все разошлись по своим избам и углам. Прибывшие из Тшемешно к архиепископу и князю с жалобами, просьбами и подарками цистерцианцы заняли почти всё послеполуденное время.

Плвач уже не показывался в этот день, отговариваясь усталостью. Поздно ночью с тыла вошёл к нему Яшко. Одонич, который лежал и дремал на постлании, испугался, когда услышал, что подходит чужой человек, которого ему объявил оруженосец, опасался, не зная чего, подозревая в предательстве, потому что у самого в сердце оно было.

Он не сразу вспомнил Яшко, должен был ему поведать, где и когда его видел, с кем в Устье находился. Только тогда Плвач остыл. Однако он ещё не доверял.

– Я почти рисковал жизнью, – сказал тихо Яшко, – желая попасть к вам. Отец мой, Марек Якса Воевода, сам не может, послал меня.

– С чем же? С чем? – сплёвывая и метаясь, спросил Одонич.

– Отец предостерегает, чтобы Лешека не гневить, до времени играть в покорность и Святополка обещать, чтобы его ожидали. Иначе пойдут на Накло. Всё пропадёт!

Владислав быстро на него поглядел, стиснул уста.

– Ну, ну, – сказал он, насупившись, – я знаю, что мне делать, ни в чьих науках не нуждаюсь. Скажи отцу, пусть будет спокоен. Вы же, если боитесь за свою жизнь, не ходите ко мне.

Плохо принятый Яшко разгневался, схватил шапку и быстро бросился к двери, показывая Плвачу, что его обидел, но князь сдержался и воскликнул: