– Лишь бы преждевременно на Накло не выбрались, – завершил он, – за этим надо следить. Пусть ждут.

Они о чём-то ещё пошептались и Якса ускользнул, а Одонич, наплевавшись, снова упал на ложе, сначала приказав своим людям, чтобы бдили около дома. Он так не доверял, что доспехи и меч поставил тут же подле себя, а одежду на ночь не снимал.

Тонконогий также в тревоге сидел у себя взперти, приказав поглядывать и не отпуская от себя людей.

А всегда доверчивый и довольный Лешек о своей безопасности следил как можно меньше. Стражников, которых Мшщуй ставил вокруг дома, князь распускал, раздетое краковское рыцарство лежало под шатрами, развлекаясь, потому что уже и гусляров, и шутов, и фокусников с каждым днём было всё больше. Они пели и свободно поясничали, чему князь радовался, не позволяя испортиться хорошему настроению, потому что любил видеть около себя весёлые лица.

На другой день утром, после ночной бури, потому что сильный ветер безумствовал с полуночи до дня, когда князья шли в часовню, в которой архиепископ должен был совершить тихую мессу, Конрад, поглядев на небо, потому что хотел предсказать по погоде, первый заметил, что хоругвь Лешека, которая стояла перед домом, неизвестно, от ветра или от злой руки, была повреждена.

На этой материи был нарисован и вшит княжеский знак, тот же, что и на печати: рыцарь на коне, на которого нападает медведь. Хоругвь была наполовину порвана, только медведь на ней остался целым, а рыцарю не хватало полностью рук и головы.

Лешек этого не знал и вошёл в часовню, а тем временем старый Мшщуй, испуганный, приказал немедленно снять материю и отослать в монастырь в Тжемешне на починку, в надежде, что князь не заметит, что её какое-то время не было.

Также у него был готов ответ на вопрос, если бы Лешек спросил о хоругви, – что из-за ветра все поснимали. Другие он тоже приказал снять с древков.

Выходя из часовни, князь случайно поднял голову, увидел, что красной хоругви не было, но, иных также не заметив, не спросил даже о ней. На старого Мшщуя это произвело сильное впечатление, потому что, как почти все в то время, он был суеверным и верил в дурные знаки. Когда он сам ближе начал рассматривать сильно рваную хоругвь, она оказалась порванной, пожалуй, не от ветра.

Валигура никому об этом ничего не сказал, послал к ксендзу верного человека, торопя его, но сам начал ходить, как беспокойный. И то, что ему вначале на глаза не попало, теперь беспокоило. Ночью, обходя площадь, потому что спать не мог, он разглядел, что кто-то входит к Плвачу; он подкрался, поджидая его возвращения, и узнал, что это был сын Воеводы, который потом вернулся в его шатёр.