Он подслушал его же, когда тот тайно совещался с банщиком, которого и так подозревал. Сразу на следующий день он приказал этого Супла поймать и взять под стражу, что было сделано, но вечером он развязался и убежал.

Чем меньше сам Лешек заботился о своей безопасности, тем бдительней был внимательный ко всему Мшщуй. Невыразимое беспокойство не давало ему ни минуты уснуть, он постоянно тревожился, а так как разные доказательства и признаки подтверждали эти опасения, в конце концов он пошёл с ними к брату Иво.

Того теперь редко можно было найти одного и свободным, потому что или был с людьми, или спешил к запущенной молитве.

Для него дела государства и костёла не были никакой отговоркой от обязанностей духовных и капелланских; ежели днём на молитву не было времени, крал его у ночи.

Мшщуй также застал его стоящим на коленях перед распятием, с обнажёнными плечами, с дисциплиной в руке и уже окровавленного. Он едва имел время набросить на плечи плащик и скрыть, как ему казалось, то, что делал, от глаз брата, потому что свою суровость и набожность скрывал от людей.

Мшщуй сделал так, как будто ничего не видел.

Окончив молитву целованием земли, епископ встал и с весёлым на удивление лицом поспешил к брату. У того был такой пасмурный взгляд, что сразу было видно, что пришёл не с утешением.

– Мой Мшщуй, что? Ты утомлён или чем встревожен? – спросил он.

– Ты правильно сказал, – отвечал Валигура, – да, встревожен. Ты, наверно, будешь ругать меня, но я не виноват, что меня постоянно охватывает беспокойство. В самом деле, не за себя, а за пана.

– За пана? – спросил епископ. – А что же тебя тревожит?

– Я чувствую в воздухе что-то нехорошее, – говорил старик. – Если бы ты велел мне сказать, что я видел и слышал, я не мог бы объяснить… а боюсь. У Плвача есть тут какие-то связи, заговоры… что-то замышляют.

– Откуда ты это знаешь? – спросил епископ.

– По лагерю бродят чужие люди, подсматривают, подслушивают, пьют… – говорил Мшщуй. – Среди наших людей своеволие и пьянство страшные, а к нему какая-то неведомая рука толкает. В шинках за полцены дают пиво и крепкий мёд.

– У тебя есть право… стереги, а если что плохое, прочь из лагеря в тюрьму! – сказал епископ.

– Я это делал, – говорил Мшщуй, – но мерзость возвращается, да и с нашими людьми нелегко, потому что его охраняют и скрывают. Они рады этому разгулу.

Епископ немного подумал.

– Излишняя подозрительность и недоверие есть также грехом, мой милый брат, – отозвался он. – Я в этом ничего не вижу, кроме недостойного желания заработать.

– Когда алкоголь продают почти задаром, – сказал Мшщуй, – значит, кому-то важно, чтобы наши люди были всё время пьяны.