– Так откуда вам знать, что Чарли доверять можно? – спросил Толли.

– А откуда ему знать, что можно доверять вам? – ответил Джозеф вопросом на вопрос.

Так или иначе, мы развязали Чарли. Этот простой акт доверия как-то сразу все уравновесил, теперь никто ни перед кем не имел преимущества. Раз Чарли освободили, он больше не наш пленник, значит, и Маргарет больше не его рабыня. В этих новых демократических условиях все испытали большое облегчение. Казалось, Маргарет, Чарли и его жена Иштон без ума друг от друга, они сидели перед вигвамом на равных. (Хорошо поставленный удар с разворота тоже, очевидно, помог уравнять права участников.) Маргарет, которая прежде всячески демонстрировала полное равнодушие к детям, буквально не отрывалась от младенца Иштон, гугукала с ним и ворковала. Чем дальше, тем больше удивлялись мы ее беглому апачскому языку: я, конечно, выучил несколько фраз, чтобы разговаривать с Чидех, когда мы были наедине, однако Маргарет болтала почти как сами апачи.

Назавтра мы выступили на поиски экспедиции. Не знаю, как остальные, но меня обуревал страх.

11 июля 1932 года

Чарли принял решение взять с собой всех членов его рода. Мы-то думали, он предпочтет оставить их в поселке, чтобы не показывать солдатам, но он, по-видимому, решил держать всех под рукой. В поселке остались только две старухи, слишком слабые, чтобы идти, одна из них – с лепая Сики. Апачи очень щепетильны относительно своей частной жизни, и Джозеф почти не говорил с нами о ней, он и простился с ней так, как полагалось по их этикету, то есть без всяких сантиментов. Так что двух старух просто-напросто оставили сидеть перед вигвамами. Обеспечив провизией и дровами для костра.

– Не понимаю, – сказал я, когда мы готовились к выходу. – Они намерены за ними вернуться?

– Сики и та, другая, слишком стары для похода, – объяснил Альберт. – Так всегда поступают со старыми, ранеными или больными – их оставляют ради блага всего рода. У каждого свой срок. Это вполне понятно.

– Прямо так? – спросил Толли. – Даже не попрощавшись?

– Прощание – это понятие белоглазых, – с казал Альберт. – Все, что следует сказать, было сказано.

Ни разу не оглянувшись, белый апач направил свою маленькую серую в яблоках лошадь, которая под этим гигантом больше напоминала детского пони, прочь из поселка – его рыжие волосы и борода развевались по ветру, задубевшая от солнца и ветра кожа цветом напоминала ржавчину. За ним потянулся его род, состоявший их женщин и детей-полукровок – кто-то верхом, кто-то на своих двоих, причем последним приходилось бежать, чтобы не отставать. Шествие напоминало толпу лилипутов с Гулливером во главе. За вождем на быстроногом ослике ехал старый Джозеф Вейлор – его длинные седые косицы трепал ветер, а глубоко изрезанное морщинами лицо напоминало о каньонах и арройо этой древней дикой земли.