Он, увидев хозяйку, поднялся и сам пошёл к ней навстречу. Подал руку и с удовольствием смотрел, как она целует её, принимая благословение. Феофил ещё раз перекрестил Марфу и, не сдержавшись, погладил по пышному упругому плечу, прикрытому лишь тонким чёрным шёлком домашнего летника. Протопленные печи дышали теплом и уютом, располагали владыку к мечтательному благодушию.

— Не плачь, дочь моя, — поспешил он утешить хозяйку, — не всё ещё потеряно. Ведь жив-здоров твой сынок, только в Москву отправлен. А оттуда можно и вызволить. Лишь Иоанн в Москву отъедет, мы разом за ним: просить будем об освобождении, денег не пожалеем. Не устоит ведь! Очень уж он до денег жаден!

— Ах владыка, твоими бы устами да мёд пить! Ничего бы не пожалела, чтобы сыночка вызволить. Да не думаю, что это так просто будет сделать, ненавидит нас, Борецких, государь Московский, чувствует, что мы живыми не уступим своей вольности и власти.

— Да о вольности ли теперь говорить? Сейчас надо думать, как арестованных выручать. Ведь он лучших наших людей под стражу взял! Уж о тех, кто в Москве, позже хлопотать станем, а теперь надо спасать тех, кто тут остался. Думаю, для того он их и не отвёз в Москву, чтобы добра с нас победе вытянуть. Надеюсь, под хороший залог отпустит арестованных, а потому не должны мы денег пожалеть для своих людей. Я, собственно, с тем и пришёл к тебе, дочь моя. Что-то ты совсем устранилась от чествования гостя. На приёмах не бываешь, даров не шлёшь. Сейчас на выкуп каждый должен свою посильную лепту внести, а ты в стороне. Или обеднела совсем?

— Знаешь, что не обеднела, — мрачно ответила Марфа. — И догадываешься, отчего видеть не хочу великого князя и даров не посылаю. Он меня сына любимого лишил, а я ему кланяться буду, узурпатору? А теперь и второго отнимает! Ты слишком многого хочешь от меня, владыка.

— Но теперь ты не можешь уклониться от взноса. От этого напрямую судьба всех нас зависит. Будешь щедра, может, и сын твой быстрее свободу получит!

— Не верю я, что Иоанн за мои дары Фёдора моего помилует. Не верю. Только себя уважать перестану, если унижусь теми приёмами. Я теперь один выход вижу, одну надежду — Казимира Литовского. Только он может нам помочь освободиться от тирании, тогда можно будет потребовать и свободу моему сыну.

— А не боишься его таким путём совсем загубить? Теперь хитрее быть надо, не грозить, а просить мы должны, лаской да подкупом действовать, если хотим бояр своих и посадников спасти.

— Лаской да милостью, так скоро и совсем на коленки встанем и ползать перед ним примемся, — упёрлась Марфа. — Не могу я этого. Хватит, наползалась за свою жизнь! Теперь ни перед кем ползать не стану!