Иоанн подбодрил свидетелей, сказав при всех, что они отныне находятся под его защитой и покровительством, и если кто их обидит, тот ответит лично ему. Осмелели свидетели, повторили всё, что говорили накануне, и о причинённом им ущербе, и о дурных словах арестованных в адрес великого князя и Москвы, про их агитацию за Литву. Он судил сам, сам же задавал вопросы. Дослушав повторенные вслух обвинения в адрес бояр Афанасьевых отца и сына, призывавших, кроме всего прочего, отойти к Литве, к Казимиру, Иоанн тут же грозно сверкнул очами и приказал:

— Оковать обоих. Увести этих изменников. Нет им больше ни суда, ни слова.

Тут же, в палате, арестовали сына Марфы Борецкой Фёдора Исакова, посадника Василия Ананьина, Богдана Есипова, Ивана Лошинского. Их оковали и, не мешкая, отправили с приставами в Москву. Остальных виновных посадили под охрану в гридницу, рядом с великокняжеским дворцом на Ярославовом дворище. Присутствовавшие на суде новгородцы подавленно промолчали. Никто не решился вступиться за обвиняемых.

Снова чёрная туча опустилась над пышными хоромами Марфы Борецкой. Только начала она оправляться после смерти своего первенца, Дмитрия, своего любимца и кровиночки, похожего на мать, словно одна звёздочка на другую. Лишь год прошёл, как скинула Марфа с себя чёрное ненавистное платье и чёрный повой, который более двух лет носила на голове, не снимая, в память казнённого после Шелоньской битвы сына. Что пережила она за минувшие три года — один Бог ведает. Сначала винила себя за то, что своей ненавистью к Московскому государю детей своих заразила, увлекла их в борьбу за новгородскую независимость, за свои свободы и права. Ругала себя за честолюбие, за планы недостижимые, за ненасытную жажду власти. Каялась и перед Богом, и перед близкими, и перед владыкой, в котором видела единомышленника и сочувствующего. Каялась перед своими иконами, да тут же и оправдывала себя.

Всю молодость — с пятнадцати годков, провела она под игом мужа-самодура, властного и жестокого, а как освободилась после его смерти, распрямилась, да уж и не захотела больше сгибаться. Распустилась засушенная прежде душа, проснулись мечты и мысли небывалые о вольности, власти и даже о любви. Кто сказал, что бабий век — сорок лет? Это дурак мог только так сказать. Лишь в сорок лет, оставшись вдовой, Марфа почувствовала себя по-настоящему женщиной — красивой и заманчивой для мужиков. Прежде и поглядеть на чужого не смела, свой мог прибить даже за взгляд. Ни ласки толком не видела, ни любви, ни сочувствия. А оставшись богатой вдовой, стала вдруг, в одночасье, завидной невестой да желанной красавицей. Свахи то и дело порог обивали, солидные купцы да бояре повод искали с ней встретиться, дела обговорить, в яркие зелёные глаза заглянуть. Уж и сорок пять ей минуло, а жар в душе не унимался, всё ещё хотелось счастья неизведанного, любви несбывшейся, всё ждала принца или князя завидного. И была такая возможность, наклёвывался жених знатный литовский, да по вине Иоанна, великого князя Московского, все планы её рухнули, и вместо платья свадебного нарядного и венца надела она на себя чёрную однорядку да чёрный же повой.