Когда муж вернулся, Софья пожаловалась ему на грубость сына. Иоанн пообещал разобраться с ним, сделал выговор. Но насильно мил не будешь. Трещина углублялась, при встречах мачеха и пасынок отворачивались друг от друга либо старались держаться подальше. Но мир тесен, столкновений всё же избегать не удавалось. Вот и в этот раз возвращавшийся со службы в храме наследник в присутствии товарищей сказал ей вслед что-то обидное и посмеялся. Она решила вновь пожаловаться мужу, попросить защиты. Ждала три дня, но он ни разу за это время не появился в её хоромах, причём в последнее время это случалось нередко. Она послала записку, пригласив его на обед, но он не пришёл.

Вернувшись после трапезы в свою опочивальню, Софья предалась страданиям, вспоминая и переживая все перенесённые ею обиды, своё сиротство, оторванность от родины, близких. Вспомнила покойных родителей, чьих могил, видимо, никогда уж больше она не посетит, сестру, которую так и не повидала перед смертью, брата, который навсегда теперь пропал в османских гаремах, второго брата, бедствующего где-то в Европе, его детей, Софьиных племянников, их она, возможно, тоже никогда не встретит. Разнесла, рассеяла их судьба по чужим домам и погостам, лишила родного очага, средств, возможности быть хозяевами своей жизни. Ей, Софье, казалось бы, немного повезло, но и её, бесприданницу, каждый может обидеть, унизить — она имела в виду пасынка-наследника. Не дай Бог, что случится с её мужем, с Иоанном, тогда ей точно конец! Да и тот её в последнее время забросил...

Слёзы закапали из глаз сдержанной, волевой Софьи, но она быстренько одёрнула себя: хватит нюни распускать! От слёз один лишь результат — распухшие глаза да морщины. А ей надо оставаться красивой и привлекательной.

Софья проворно встала со своей широченной постели, присела к любимому зеркальцу, привезённому ею в качестве приданого. Небольшое, с темноватой гладью, обрамленное деревянным кружевом, это зеркало крепилось на деревянной же подставке. Царевна критично осмотрела своё отражение. Нашла, что глаза её действительно покраснели. Тогда она промыла их, вытерла тонкой голландской салфеткой, затем подбелила лицо, подрумянила щёки, намазалась ароматическими маслами. Вновь внимательно и критически осмотрела себя.

Ей казалось, что за минувшие пять лет семейной жизни она совсем не изменилась. Не постарела, не подурнела, несмотря на свои тройные роды. Даже, на её вкус, и похорошела. Ей шёл уже двадцать восьмой год, но разве это великий возраст для женщины, полной жажды жизни и любви? Её же переполняли страсти, и ей казалось порой, что за время её супружеской жизни их сила лишь возросла. Она никак не могла насытиться своим положением государыни, богатством, властью над людьми. Не могла насытиться и собственным мужем, которого ей постоянно не хватало. Она страдала, если он отлучался надолго из дома, что случалось достаточно часто. Но особенно горько и болезненно переживала она его отсутствие в том случае, если он находился в крепости, но не навещал её, как в эти последние дни.