Поклонившись настоятелю и приняв его благословение, Иннокентий помог ему умыться, поливая из кувшина на руки, подал полотенце и, видя, что нынешним утром учитель в состоянии одеться самостоятельно, вышел в сени подождать его, чтобы вместе отправиться на службу.

Постоял возле постели юного Варсонофия, освещённого слабыми лучами восходящего солнца, потрепал его по щеке. Тот открыл глаза и тут же вскочил с постели:

— Опять я проспал, звону не услышал!

— Да нет, его ещё не было, хоть и пора уже. Сбегай-ка узнай, что случилось, может, проспал дежурный.

В этот момент раздался достаточно громкий и резкий звон била — подвешенной в центре двора металлической платины, удар по которой с давних времён будил по утрам монахов. Лицо юноши расплылось в улыбке:

— Тогда доброе тебе утро! Я сейчас, мигом.

Он вскочил, на ходу перекрестился в сторону иконы, оглянувшись на дверь, не видит ли учитель его небрежения к молитве, одну руку обмакнул прямо в кувшин и освежил ею лицо, поёжившись от холода, другой прихватил старую рясу и в момент натянул её на себя, так же быстро сунул ноги, с которых не снимал толстых вязаных носок, в просторные кожаные башмаки. Ко времени выхода старца из кельи, он уже был вполне готов шествовать на службу. Втроём, друг за другом двинулись они к новой красавице-церкви, последним плёлся, опустив полусонную голову, четырнадцатилетний келейник старца Варсонофий.

После утрени Пафнутий, отдав несколько тихих распоряжений своим помощникам, глазами призвал к себе своего любимца Иннокентия, стоявшего в стороне, в ожидании дальнейших распоряжений игумена. Радостно поспешил тот к учителю.

— Пойдём-ка, дружок, походим за монастырём, поглядим наше хозяйство, — как-то необычно грустно предложил он.

Иннокентий подивился этому пожеланию, ибо в последнее время старец по состоянию здоровья редко выходил за стены монастыря, доверяя следить за хозяйством более молодым братьям. Они пошли по зеленеющей весенней тропинке через задние хозяйственные монастырские ворота, мимо хлева и конюшни в сторону пруда. Игумен с посохом в правой руке неспешно шёл чуть впереди и молчал, думая о чём-то сосредоточенно, лишь изредка губы его шевелились, и Иннокентию казалось, что он непрерывно шептал Иисусову молитву.

Низко и быстро плыли тяжёлые хмурые облака, временами путников охолаживали порывы недружелюбного весеннего ветра. Но сквозь тучи то и дело проглядывало ликующее солнце, мгновенно преображая всё вокруг своим теплом, говоря, что на улице — конец апреля, и что совсем скоро наступит жаркое лето.