Когда роман вышел в свет, критики, от самых благосклонных до самых враждебных, отмечали, что я, очевидно, испытал сильное влияние таких южных художников, как Фолкнер, Уэлти и Маккаллерс – трех авторов, которых я действительно хорошо знал и которыми восхищался. Тем не менее критики ошибались, что, впрочем, и понятно. Из американских писателей самыми важными для меня были – в произвольном порядке – Джеймс, Твен, По, Кэсер[108], Готорн, Сара Орн Джуитт[109], а из заморских – Флобер, Джейн Остин, Диккенс, Пруст, Чехов, Кэтрин Мэнсфилд[110], Э. М. Форстер, Тургенев, Мопассан и Эмилия Бронте. Собрание, более или менее чуждое «Другим голосам, другим комнатам», ибо очевидно, что ни один из этих писателей, за возможным исключением Эдгара По (к тому времени ставшего смутным детским увлечением, подобно Диккенсу и Твену), не был тем необходимым предшественником, без которого названный роман не мог появиться. Вернее, все они были – в том смысле, что способствовали моему литературному развитию, как бы к нему ни относиться. Подлинным же источником была трудная, подпольная личность автора. Книга открыла мне глаза на нее, отпустила меня на волю, и, как в ее пророческой последней фразе, я стоял и смотрел на мальчика, который остался позади.

Я родился в Новом Орлеане и был в семье единственным ребенком: родители развелись, когда мне было четыре года. Развод протекал сложно, с большим взаимным озлоблением, по каковой причине большая часть моего детства прошла в переездах между домами родственников в Луизиане, Миссисипи и сельской Алабаме (от случая к случаю я посещал школы в Нью-Йорке и Коннектикуте). Самостоятельное чтение было гораздо важнее официальных занятий, которые были бесплодны и закончились в семнадцать лет, когда я устроился на работу в журнале «Ньюйоркер». Работа досталась не бог весть какая: я разбирал рисунки и делал вырезки из газет. Тем не менее мне повезло, что я ее получил, поскольку я твердо решил, что ноги моей не будет в ученой аудитории колледжа. Я считал, что человеку либо дано стать писателем, либо нет, и никакая команда профессоров на конечный результат не повлияет. Я и сейчас полагаю, что был прав, по крайней мере применительно к себе. Правда, теперь понимаю, что, посещая колледж, большинство молодых писателей скорее приобретут, чем потеряют, – потому хотя бы, что преподаватели и однокашники составят подневольную аудиторию, а нет одиночества худшего, чем у художника, вызревающего без некоего подобия отклика.

Я проработал в «Ньюйоркере» два года и за это время напечатал в маленьких литературных журналах несколько рассказов. (Некоторые я предлагал своим хозяевам, но их не принимали, хотя один вернулся с таким отзывом: «Очень хорошо. Но романтично не в том плане, какой подходит журналу».) Кроме того, я писал «Летний круиз». Чтобы закончить эту книгу, я отважился бросить работу, уехал из Нью-Йорка и поселился у родственников-хлопкоробов, живших в глухом углу Алабамы: хлопковые поля, пастбища, сосновый лес, проселки, ручьи и ленивые речки, совы, сойки в голом небе, далекие свистки поездов и в пяти милях провинциальный городок – Нун-сити моего романа.