Приехал я туда в начале зимы, и атмосфера просторного фермерского дома, отапливаемого печами и каминами, как нельзя лучше подходила неоперившемуся романисту, искавшему тишины и уединения. Семья поднималась в половине пятого, завтракала при электрическом свете и выходила работать с восходом солнца – оставляя меня одного и наедине со все возраставшей паникой. Ибо чем дальше, тем больше казался мне «Летний круиз» мелким, умненьким, непрочувствованным. Другой язык, тайная духовная география вызревали во мне, завладевали ночными снами и дневными грезами.

Однажды морозным декабрьским днем я очутился далеко от дома – шел лесом, вдоль таинственного, глубокого, очень чистого ручья по направлению к месту, которое называлось Мельницей Шляпника. Сама мельница, стоявшая на ручье, давно была покинута; когда-то фермеры возили туда молоть кукурузу. В детстве с ребятами-родственниками мы часто ходили туда купаться и ловить рыбу; однажды, когда я лазал под мельницей, меня ужалила в колено мокасиновая змея – точно так, как это происходит с Джоулом Ноксом. И теперь, когда я пришел на брошенную мельницу с осевшими серебристо-серыми бревнами, то потрясение всколыхнулось в памяти; вернулись и другие воспоминания – об Айдабеле, вернее, о девочке, которая превратилась в Айдабелу, о том, как мы бродили и плавали по прозрачному ручью, где жирные крапчатые рыбы нежились в солнечных заводях; Айдабела вечно пыталась поймать их руками.

Меня охватило волнение: своего рода творческая кома. Возвращаясь домой, я заблудился и ходил по лесу кругами, потому что в голове у меня вертелась уже целая книга. Обычно, когда приходит сюжет, он появляется – или кажется так – in toto[111]: долгий, протяженный разряд молнии, который затемняет окружающее, так называемый реальный мир, и высвечивает только этот вдруг открывшийся псевдовоображаемый ландшафт, страну оживших фигур, голосов, комнат, настроений, погоды. И все это при рождении – как сердитый, яростный тигренок; надо успокоить его, приручить. В чем, конечно, и состоит главная задача художника: укротить и оформить первичное творческое видение.

Было темно, когда я вернулся домой, и холодно; но я не чувствовал холода из-за огня внутри. Тетя Люсиль сказала, что волновалась из-за меня, и была огорчена тем, что я не хочу ужинать. Спрашивала, не заболел ли я; я ответил – нет. Она сказала: «Вид у тебя больной. Ты белый как простыня». Я пожелал ей спокойной ночи, заперся у себя, кинул рукопись «Летнего круиза» в нижний ящик бюро, взял несколько заточенных карандашей, чистый блокнот желтой линованной бумаги, забрался одетый на кровать и с трогательным оптимизмом вывел: «„Другие голоса, другие комнаты“ – роман Трумена Капоте». Затем: «Нынче путешественник должен добираться до Нун-сити как сумеет…»