В этом кафе я и познакомился пять лет назад с прототипом кузена Рандольфа. Вообще-то, образ Рандольфа был навеян двумя людьми. Когда-то, совсем еще ребенком, я провел несколько летних недель в старом доме в Пасс-Кристиане, Миссисипи. Из той поры запомнил мало – только что там был пожилой человек, инвалид-астматик, который курил лекарственные сигареты и шил замечательные лоскутные одеяла. Когда-то он был капитаном траулера, но болезнь заточила его в затемненную комнату. Сестра научила его шить; в результате он открыл в себе прекрасную способность делать картины из ткани. Я часто заходил к нему в комнату, и он расстилал на полу одеяла, похожие на гобелены, – чтобы я полюбовался букетами роз, парусным кораблем, вазой с яблоками.

Другой Рандольф, духовный прародитель моего героя – тот, с которым я познакомился в кафе, был пухлый молодой блондин; говорили, что он умирает от лейкоза. Хозяин звал его Рисовальщиком: он всегда сидел в углу один и рисовал в большом блокноте посетителей – шоферов, скотоводов. Однажды вечером я заметил, что выбран моделью; порисовав какое-то время, он, шаркая, подошел к моему табурету у стойки и сказал: «Ты вундеркинд, правда? Я вижу по твоим рукам». Я не знал, что такое «вундеркинд»; я подумал, что он либо шутит, либо с сомнительными намерениями заигрывает. Но тут он объяснил мне слово, и я был польщен: это совпадало с моим собственным частным мнением. Мы подружились; после мы встречались не только в кафе, но и прогуливались лениво по набережной.

Все это происходило летом. Осенью я уехал в школу на востоке, а когда вернулся в июне и спросил хозяина, где Рисовальщик, он сказал: «Умер. Написали в „Пикиюне“. Ты знал, что он богатый? Ну да. В газете писали. Оказывается, его семья владела половиной земли вокруг озера Понтчартрейн. Представляешь? Кто бы мог подумать?»

Книга была закончена в обстановке, далекой от той, где я ее начал. Я странствовал и работал в Северной Каролине, в Саратога-Спрингс, в Нью-Йорке и, наконец, в арендованном доме на острове Нантакет. Там, за столом у окна с видом на небо, песок и прибой, я дописал последние страницы, еще не веря в то, что этот миг наступил – чудо, пьянящее и огорчительное.

Я не очень люблю перечитывать свои книги: что сделано, то сделано. Вдобавок я всегда боюсь обнаружить, что мои ругатели правы и сочинение не так хорошо, как мне хотелось думать. Пока не встал вопрос о нынешнем переиздании, я к этому роману, в общем, не прикасался. На прошлой неделе я прочел его целиком.

И? И, как я уже сказал, был поражен его символическими увертками. Кроме того, если некоторые места мне кажутся написанными искусно, другие вызывают неловкость. В целом же чувство было такое, как будто я прочел свежую рукопись совершенно постороннего человека. Он произвел на меня впечатление. Ибо в том, что он сделал, есть загадочное свечение странно окрашенной призмы, поднесенной к свету, и еще – страдальческая, умоляющая напряженность, как в письме потерпевшего крушение моряка, засунутом в бутылку и брошенном в море.