Это необычно, но почти с каждым писателем случается иногда так, что какая-то вещь пишется словно бы помимо воли и без усилий: как будто он секретарь, записывающий голос из облака. Трудность в том, чтобы поддерживать связь с призрачной диктующей персоной. Оказалось, что сообщение это интенсивнее всего по ночам – так же, как лихорадка после сумерек. Поэтому я пристрастился работать всю ночь, а весь день – спать; мой распорядок огорчал семейство и постоянно вызывал неодобрительные замечания: «У тебя все шиворот-навыворот. Ты погубишь свое здоровье». Так что весной я поблагодарил моих раздраженных родственников за гостеприимство, за их терпение, которое я так долго испытывал, и купил билет на междугородный автобус до Нового Орлеана.

Там я снял спальню в перенаселенной квартире креолов, живших на Ройал-стрит во Французском квартале. Спальня была маленькая и жаркая, почти целиком занятая медной кроватью, и шумная, как сталелитейный завод. Под окном громыхали трамваи, из-за подвыпивших туристов, которые знакомились с Французским кварталом, и пьяных драчливых солдат и матросов на улице стоял постоянный галдеж. Я по-прежнему держался ночного расписания, и дело двигалось; к концу осени книга была наполовину написана.

Одиночество мое не было вынужденным. Тут я родился, и у меня оставалось много друзей, но поскольку я не желал этого знакомого мира и предпочитал замкнуться в мною же сотворенной вселенной Джизуса Фивера, Зу и гостиницы «Морок», никого из знакомых я не навещал. Общение мое ограничивалось креольской семьей – добрыми рабочими людьми (муж был докером, а жена швеей) – да продавцами в магазинах и прислугой в кафе. Хотя Новый Орлеан не такой уж большой город, я, как ни странно, не сталкивался со знакомыми. Только раз, по случайности, – с отцом. И в этом есть некоторая ирония, учитывая, что центральной темой романа, тогда еще не осознанной, были именно поиски этой по существу воображаемой личности.

Я редко ел больше чем один раз в день – обычно когда кончал работу. Тогда, с рассветом, я шел по влажным улицам между балконами, мимо собора Святого Людовика на Французский рынок – квадратную площадь, туманным ранним утром забитую грузовиками фермеров-овощеводов, рыбаков с Мексиканского залива, торговцев мясом и цветочников. Рынок пах землей, травами, экзотическими пряностями, гремел, шумел, забивал уши звуками оживленной торговли. Я любил его.

Центром притяжения на рынке было кафе, где подавали только горький черный кофе с цикорием и восхитительные, только что поджаренные, с хрустящей корочкой пончики. Я открыл это заведение в пятнадцать лет и привязался к нему. Всем завсегдатаям хозяин кафе давал прозвища; меня он звал Жокеем, имея в виду мой рост и сложение. Каждое утро, когда я принимался за кофе и пончики, он со зловещим смешком предупреждал меня: «Смотри, Жокей. Так никогда не наберешь веса».