Белая роза (1970)

Белая роза

(1970)

Серебристый июньский денек, июньский денек в Париже, тридцать три года назад. Я стою во дворе Пале-Рояля, разглядываю высокие окна, гадаю, за каким из них квартира Колетт, гранд-мадам французской словесности. И то и дело посматриваю на часы: в четыре у меня встреча с этой легендарной писательницей, она пригласила меня на чай – приглашение я получил благодаря любезности Жана Кокто, – и это после того, как со свойственной юности бестактностью сказал, что из всех французских писателей безоговорочно почитаю лишь Колетт, причем это всех включало: и Жида, и Жене, и Камю, и Монтерлана, не говоря уж о господине Кокто. Разумеется, без великодушного покровительства Кокто великая дама никогда не удостоила бы меня приглашения: кто я был – всего-навсего молодой американский писатель, опубликовавший одну-единственную книгу «Другие голоса, другие комнаты», о которой она слыхом не слыхивала.

Было уже четыре часа, и я поспешил подняться; меня предупредили, чтобы я не опаздывал и не засиживался: хозяйка дама в летах, к тому же чуть ли не калека – она почти не встает с постели.

Колетт приняла меня в спальне. Я был поражен. Потому что именно так и должна была выглядеть Колетт. Как тут было не поразиться. Рыжеватые, курчавые, даже несколько негроидные волосы, косо поставленные глаза бездомной кошки, подведенные сурьмой; искусно подкрашенное лицо, подвижное, как вода… нарумяненные щеки… тонкие и тугие, как натянутая проволока, накрашенные губы ядовито-алого, нагло-шлюховатого колера.

Да и комната была воплощением затворнической роскоши ее более дольних книг, таких, скажем, как «Chéri» и «La Fin de Chéri»[121]. Июньское солнце не проникало в комнату: бархатные портьеры были задернуты. Я отметил шелковистые стены. Теплый розовый свет, струившийся из задрапированных блекло-розовыми шарфами ламп. В воздухе, как дымка, как туман, витал аромат – запах роз в нем мешался с запахом апельсинов, лайма и мускуса.

Итак, в таком вот антураже возлежала она, опираясь на груды отороченных кружевами подушек, глаза ее горели жизненной силой, добротой и злорадством. На коленях, точно еще одна шаль, растянулась необычайного серого окраса кошка.

Однако сильнее всего меня впечатлила в этой комнате не кошка и не ее хозяйка. Стеснительность, волнение – не знаю, что причиной, – только, окинув Колетт беглым взглядом, я не мог заставить себя смотреть на нее, вдобавок язык у меня прилип к гортани. Вместо этого я сосредоточился на том, что показалось мне какой-то волшебной коллекцией, отрывком сна. Это было собрание старинных хрустальных пресс-папье.