То ли дело Нью-Йорк, вот настоящий
В: Ты предпочитаешь людям животных?
О: Я примерно одинаково к ним отношусь. И между прочим, я замечал что-то скрыто жестокое в тех, кто всерьез больше любит собак, кошек и лошадей, чем людей.
В: А сам-то ты не жесток?
О: Бывает. На словах. Сформулируем так: врагу моему, в отличие от моих друзей, я не завидую.
В: И много у тебя друзей?
О: Семеро, скажем, на кого я могу вполне положиться. И еще человек двадцать, которым я, в общем-то, доверяю.
В: Какие качества ты хочешь видеть в друзьях?
О: Во-первых, чтоб дураками не были. Несколько раз я влюблялся в глупых, да еще каких; но это дело другое – можно быть влюбленным в кого-то, не имея с этим человеком решительно ничего общего. О господи, так большинство и женится, и потому столько несчастливых браков.
Обычно я с лету определяю, можем ли мы с кем-то подружиться. Это когда не надо заканчивать фразу. То есть ты что-то начал говорить и вдруг, на середине, понимаешь, что ему – или ей – уже все понятно. Такая разновидность ментально-эмоциональной устной стенографии.
Кроме ума, мне еще важно внимание: я внимателен к друзьям и хочу того же взамен.
В: И часто тебе приходилось разочаровываться в друге?
О: Не то чтобы очень. Я вступаю, случается, в заведомо сомнительные отношения (с кем не бывает?), но всегда иду на это с открытыми глазами. Больней тот удар, который застигает врасплох. Меня трудно застигнуть врасплох. Хотя несколько раз я был глубоко задет.
В: Ты человек правдивый?
О: Как писатель – да; я думаю – да. А в жизни – это как посмотреть; кое-кто из моих друзей считает, что, рассказывая о событии, передавая новость, я склонен кое-что переиначивать, пережимать. Сам я называю это «оживлять». Другими словами, форма искусства такая. Поэзии и правде порою тесно в одной постели.
В: Чем ты любишь заполнять свой досуг?
О: Не сексом, хотя бывают у меня периоды вдохновения. Но когда секс выходит за рамки случайного препровождения времени, он делается чересчур утомителен и дорог, как последнее определение ни толкуй.