Кое-кто, путешествуя, возит с собой фотографии друзей, родных, любимых – и я так делаю. Но в придачу я беру с собой черный мешочек, куда укладываю шесть пресс-папье, обернутых – каждое по отдельности – фланелью: пресс-папье, несмотря на свою тяжеловесность, очень хрупки, к тому же, подобно склочному выводку братьев и сестер, плохо совместимы; простейший способ оббить или разбить пресс-папье – столкнуть их. А раз так – зачем я таскаю их за собой, уезжая на день-другой в Чикаго или в Лос-Анджелес? А затем, что, если их расставить, самый унылый и безликий гостиничный номер с ними становится теплым, нестандартным и покойным. И вот еще зачем: когда уже без четверти два, а сон все не идет, от созерцания безмятежной Белой розы нисходит умиротворение, и со временем белизна розы претворяется в белизну сна.

От случая к случаю я дарю пресс-папье особо близкому другу, и неизменно одно из самых мне дорогих, ибо как сказала Колетт в тот давно отошедший в прошлое день, когда я отнекивался от ее подарка, говоря, что не могу принять вещь, столь явно ею любимую: «Мальчик мой, дарить имеет смысл только то, что дорого тебе самому».

Автопортрет (1972)

Автопортрет

(1972)

Вопрос: Если бы пришлось жить всегда на одном месте – не переезжая, – где бы ты хотел жить?

Ответ: О господи. Какое жуткое допущение. Намертво прирасти к одному-единственному месту… Я, между прочим, за последние тридцать лет где только не побывал и дома имел по всему свету. Но – странное дело – где бы ни оседал: в Испании, в Италии или в Швейцарии, Гонконге или Калифорнии, Канзасе или Лондоне, – я всегда оставлял за собой квартиру в Нью-Йорке. Это что-нибудь да значит. Так что, если бы вопрос встал ребром, я бы выбрал Нью-Йорк.

В: Почему? Он грязный. Опасный. Во всех отношениях трудный.

О: Хммм. Да. Но, хоть я подолгу могу предаваться уединению в горах ли, на пустынном ли берегу, я, по сути, горожанин. Я люблю тротуар. Как он цокает под моим шагом. Люблю ломящиеся витрины, круглосуточные рестораны; стон ночных сирен – зловещий, но живой; магазины, куда можно вдруг за полночь ввалиться за книгой или пластинкой.

И в этом смысле Нью-Йорк – единственный в мире истинный город. Рим – провинциальный и шумный. Париж – хмурый, надутый и – странно сказать – чересчур пуританский. Лондон? Все мои американские друзья, которые туда подались, убийственно талдычат: «Ах, Лондон такой цивилизованный город!» Не знаю. Быть абсолютно мертвым, скучным до предела – это цивилизованно? И вдобавок – Лондон это же такое захолустье! Каждый варится в собственном соку, вечно одни и те же лица. Все знают все про твои дела. Там можно вести лишь две отдельные жизни, не больше.