– Слушайте, я хочу, чтобы вы оставили его себе. На память.

И так обрекла меня на гибельную в финансовом отношении судьбу: с этой минуты я стал «коллекционером» и долгие годы, словно меня кто обязал, не зная ни отдыха, ни срока, рыскал везде и повсюду – от пышных залов Сотби до жалких лавчонок старьевщиков Копенгагена и Гонконга – в поисках прекрасных французских пресс-папье. Времяпрепровождение весьма дорогостоящее (сейчас цена этих objets[123] в зависимости от их качества и редкости колеблется от 600 до 15 000 долларов), и за все время, что я за ними гонялся, мне всего два раза посчастливилось приобрести их задешево, правда, оба раза покупки были неслыханно удачные – и сверх меры вознаградили меня за множество жестоких разочарований.

Первое приобретение мне посчастливилось сделать в большой запущенной бруклинской лавке, где торговали старьем. Я рассматривал хлам и дребедень, выставленные в застекленной, плохо освещенной горке, и тут взгляд мой упал на пресс-папье из Сен-Луи с цветочным узором и накладками ярко-красного фарфора. Когда я разыскал хозяина и осведомился о пресс-папье, выяснилось, что он понятия не имеет ни что это за штука, ни какая ей цена, а цена ей была тысячи четыре долларов. Он отдал ее за двадцать, и я почувствовал себя чуть ли не прохвостом, а впрочем, какого черта: мне в первый и последний раз удалось одержать верх над дельцом.

Второй раз мне так повезло в лонг-айлендском Ист-Хэмптоне. Я забрел на аукцион, не ожидая ничего особенного, и так оно и оказалось, выставлялись в основном плохие картины и не бог весть какая мебель из старинного лонг-айлендского дома на взморье. И тут – вот уж чего не ожидал, так не ожидал – среди скопления керамики и маловыразительного фаянса я увидел нечто потрясающее: поистине великолепное millefiori пресс-папье в форме чернильницы. Я понял – вот оно, и в результате усердных поисков нашел дату изготовления: 1840 – и инициалы автора Ж. С. глубоко внутри нижнего букетика. Открытие это я сделал часов в одиннадцать утра, а чернильницу выставили на аукцион лишь в три. В ожидании аукциона я мерил шагами зал вне себя от волнения, прикидывая: догадается аукционист или кто-нибудь из публики о том, какой редкости и ценности эта чернильница, – да на такие деньги можно было бы дать образование паре сиамских близнецов. Если я вас фраппировал, а, думается, так оно и есть, могу сказать одно – вот что выделывает с нами собирательство.

Как бы там ни было, аукционист назначил первоначальную цену в двадцать пять долларов, и мне сразу стало ясно: он явно не знает, что продает; знает ли это кто-нибудь из публики – вот в чем вопрос? В зале сидело сотни три людей – среди них немало с наметанным глазом. Как оказалось, один, имеющий смутное представление о ее ценности, все-таки нашелся: молодой делец из Нью-Йорка – он приехал торговать мебель, о пресс-папье мало что знал, но ему достало сметки понять, что перед ним нечто из ряда вон выходящее. Когда мы подняли цену до трехсот долларов, в зале начали перешептываться и переглядываться: не могли взять в толк, что такого в этой стекляшке, чтобы отваливать за нее столько денег. Когда мы дошли до шестисот долларов, всполошился и аукционист, соперник же мой весь взмок; по зрелом размышлении он заколебался. И пресекающимся голосом поднял цену до шестисот пятидесяти долларов, я сказал: семьсот – это его доконало. После торгов он подошел ко мне и спросил, как я считаю, стоит ли эта штукенция семисот долларов. «Не семисот – семи тысяч», – ответил я.