Моим собеседником был Андре Жид, и мы сидели на приморской стене с видом на огненную синеву волнующихся древних вод.
Мимо шел почтальон, мой приятель. Он вручил мне несколько писем, и в одном из них я обнаружил газетную вырезку со статьей, довольно неблагожелательной по отношению ко мне (будь она благожелательной, никто бы и не подумал мне ее прислать).
Выслушав мои стенания по поводу статьи и вредоносности всего племени литературных критиков, великий французский мастер нахохлился, точно старый мудрый… ну, скажем, ястреб… и произнес: «Не обращай внимания. Помни старую арабскую поговорку: „Собаки лают, а караван идет“».
Я потом частенько вспоминал его замечание, иногда рисуя причудливую романтическую картину: мысленно представлял себя планетарным бродягой, этаким туристом в Сахаре, бредущим темной пустыней по направлению к шатрам и кострам, возле которых тихо переговариваются грозные туземцы, а потом замирают, заслышав предупредительный лай своих собак. Мне кажется, я посвятил очень много времени приручению туземцев и их собак – или бегству от них, – о чем, по-моему, и свидетельствует содержание этой книги. Мои описания, портреты людей и воспоминания о местах я воспринимаю как своего рода прозаическую карту, обзорный курс географии моей жизни за последние три десятилетия, примерно с 1942 по 1972 год. Все, о чем здесь говорится, фактически точно, что вовсе не значит, будто все это правда, хотя я и старался, насколько возможно, к ней приблизиться. Журналистика, однако, не может быть абсолютно чистой и честной – как и фотокамера, потому что, в конце концов, искусство – это не дистиллированная вода: личные предпочтения, предрассудки и прихотливая выборочность оскверняют чистоту безупречной правды.
Самые ранние эссе в этом томе, юношеские впечатления о Новом Орлеане и Танжере, острове Искья, Голливуде, испанских поездах, марокканских празднествах и проч., вошли в «Местный колорит» – тонкую книжку, изданную небольшим тиражом в 1951 году и теперь уже ставшую библиографической редкостью. Я пользуюсь случаем переиздать вошедшие в нее эссе по двум причинам: первое – ностальгия, напоминание о том времени, когда мой взгляд на мир был менее узок и более лиричен; второе – потому что эти короткие впечатления – распускающиеся бутоны, первый всплеск моего интереса к документальной прозе, жанру, в который я вторгся намного смелее пять лет спустя в «Музы слышны», которые тоже были изданы отдельной книжкой.
Про «Музы слышны» я могу сказать, что мне доставляло удовольствие писать это произведение, а писательство у меня редко ассоциируется с удовольствием. Я воображал его как короткий комический роман; мне хотелось, чтобы он вышел максимально в русском стиле, не в том смысле, чтобы он напоминал русскую литературу, но чтобы воспринимался как царский