Многие персонажи той книги, и американские, и советские, сочли «Музы слышны» обычной шалостью. Однако, судя по моему журналистскому опыту, мои портреты никогда не приносили удовлетворения их прототипам. Или если поначалу тот или иной герой не видел в моих оценках и описаниях ничего обидного для себя, потом, под влиянием друзей и родных, он начинал выражать придирчивое недовольство.

Из всех моих натурщиков больше всех недоволен был герой «Князя в своих владениях» – Марлон Брандо. Хотя и не найдя никаких неточностей, он тем не менее счел мой портрет недоброжелательным, если не сказать коварным вторжением в тайное тайных страдающей и интеллектуально утонченной личности. Мое мнение? Это довольно точное и вполне сочувственное описание уязвленного молодого человека, несомненно гениального, но явно не блещущего умом.

Однако портрет Брандо интересен мне по чисто литературным причинам; собственно, поэтому я его и написал – чтобы решить трудную задачу и добиться литературной цели. Моя позиция заключалась в том, что репортаж может быть таким же отшлифованным и высоким видом искусства, как и любой иной прозаический жанр – очерк, рассказ или роман; в 1956 году, когда вышел этот портрет, подобная точка зрения не была столь распространена, как сегодня, когда она стала, пожалуй, чересчур популярной. Я задумался: каков низший уровень журналистики, на котором при всем желании нельзя сделать из дерьма конфетку? И решил: это так называемые интервью с кинозвездами, вроде публикующихся в журнальчике «Сильвер скрин». Безусловно, нет ничего проще возвыситься над такого рода писаниной. Выбрав Брандо предметом задуманного мной эксперимента, я решил испытать свое снаряжение (основным элементом которого является талант запоминать довольно длинные беседы, способность, которую я тренировал во время работы над книгой «Музы слышны», ибо я свято верю в то, что записи в блокноте – или, того хуже, использование диктофона – это искусственный трюк, который искажает, если не уничтожает непринужденность, возникающую между наблюдателем и наблюдаемым, нервной колибри и ее потенциальным ловцом). Запоминать пришлось немало, но на следующее утро после «интервью» я все записал, а потом потратил целый месяц на то, чтобы облечь эссе в окончательную форму. Самый важный урок, усвоенный мной тогда: я научился контролировать «статичный» текст, раскрывать характер и удерживать настроение без поддержки сюжета, который для писателя то же, что для скалолаза веревка и альпеншток.

В «Собаки лают» две вещи особенно ярко демонстрируют различие между повествовательным и «статичным» письмом. «Поездка по Испании» была веселым экзерсисом; подстегиваемая быстрым чередованием событий, она соскользнула с кончика карандаша за считаные часы. А вот в эссе «Дом в Бруклин-Хайтс», где динамика повествования основана на письме как таковом, все зависит от того, как предложения звучат, тормозят, балансируют и сшибаются. Такая проза может быть жгучей, как красный перец, вот почему она и нравится мне куда больше, чем «Поездка по Испании», хотя я и понимаю, что эта последняя – лучше или, по крайней мере, приятнее на вкус.