Виктор в это время раздевается, моет руки, садится за барную стойку. Тина зажигает свечи, достает тарелки, салат и бокалы. Свой она уже помыла и тщательно вытерла, чтобы он выглядел сухим и нетронутым. Подает Виктору закрытую бутылку, а сама нарезает фету, накладывает им салат. Немного специй, немного оливкового масла. Виктор сражен.

– Сама приготовила?

– Решила тебя порадовать.

– Ты бы знала, как приятно, когда тебе готовят. Хотя ты знаешь, я ведь часто тебе готовлю.

Звучит как упрек, пассивная агрессия, но Тина решает проигнорировать. Виктор продолжает:

– Что это на тебя нашло?

– Я же сказала, что хотела тебя порадовать, – весело откликается Тина.

– Иди сюда. Поцелуй меня.

Тина предусмотрительно делает глоток вина, на случай если от нее уже им пахнет. Она обходит барную стойку, садится на одно колено Виктору и целует его в губы. Виктор глубоко вдыхает, будто принюхивается, но ничего не говорит, целует Тину медленно, глубоко.

Тина возвращается на свое место и поднимает бокал, чтобы чокнуться им с Виктором. Раздается звон тонкого стекла, Виктор болтает вино в бокале, опускает туда нос, задумывается, будто мысленно раскрывает богатый букет ароматов, и делает глоток. Обычный дешевый совиньон блан, пахнет кошачьей мочой и сеном, думает Тина. Виктор пробует салат, стонет от удовольствия.

– Это по рецепту Дженнифер Энистон. Такой салат она ест каждый день, чтобы оставаться худой и молодой, – говорит Тина.

– Божественно! Дженнифер – просто гений!

Тина улыбается, делает вид, что не обижается, ведь это она гений, она нашла рецепт и приготовила. Дженнифер ничего для этого не сделала, наверняка салат для нее придумал кто-то другой.

– На самом деле я позвала тебя, чтобы кое-что сказать.

– Да? И что же?

Виктор набивает полный рот, запивает вином, качает головой – как же вкусно.

– Я тебя слушаю, – Виктор не смотрит на нее, смотрит в тарелку, любуется. Как же он любит поесть. Качественную здоровую пищу.

Сразу сказать про Анну Борисовну Тина не может, говорит про исследование.

– В следующей своей статье я решила сфокусироваться на том, почему икотой болеют именно женщины. Это из-за слов священника, который заявил, что икотниц на Пинеге больше нет. Я процитирую его во вступлении. Если я этого не наблюдаю, значит, этого нет, буквально заявляет он. Но дело в том, что икота считается чисто женской болезнью, говорят о ней в основном женщины с другими женщинами. Лечится икота тоже женщинами, причем народными средствами, заговорами и отварами, не священниками через изгнание бесов, как в случае с кликушами. Болезнь стигматизирована, а сейчас и вовсе замалчивается. Будто только в мифах она и продолжает жить, хотя это не так.

Виктор активно кивает, жует салат. Тина продолжает:

– Если икота – это локальный вариант диссоциации, то она работает как механизм защиты. В патриархальных обществах женская одержимость, а тем более эпидемия одержимости, чаще всего – это протест против доминирующего пола. Мужчин, отцов, братьев, мужей, иногда сыновей. Бедность, голод, тяжелая физическая работа, долгая полярная зима, подчинение женщин в семье… Многие из них сталкиваются с насилием, многие вынуждены жить с алкоголиками, брать на себя все заботы не только по дому, но и мужскую работу. Икота – это их реакция…

Тина останавливается, отпивает вина.

– Ну-ну, продолжай, – говорит Виктор.

Тина не видит смысла продолжать этот разговор и переходит к сути.

– На самом деле я другое хотела тебе сказать. Мне написал антрополог, доктор наук. Женщина. Ей понравилась моя статья, и она хочет посотрудничать.

– Хм, ты сказала, что ни с кем не сотрудничаешь? – Виктор рассматривает нут, наверное, гадает, он из банки или Тина замачивала его целую ночь, чтобы накормить своего мужчину.

– Нет, с чего бы это?

– Как это с чего?

– Я хочу с ней сотрудничать. Она предлагает совместную статью, – Тина старается говорить как можно невозмутимее, но интонация подскакивает на крутых поворотах, голос дрожит.

Виктор усмехается, кладет вилку с ножом на стол, делает глоток вина и смотрит на Тину:

– Откажись.

– Но почему?

– Потому что ты уже пишешь статью со мной. Я твой научный руководитель. Напишем вместе про икоту и кицунэ-цуки. Я изучаю японскую мифологию, если ты не в курсе.

– Она предлагает мне написать про икоту и кицунэ-цуки с ней.

– Про кицунэ-цуки? Как она узнала про кицунэ-цуки? Ты же ничего еще об этом не публиковала. Ведь так?

Тина молчит, пойманная с поличным, не знает, что сказать в свое оправдание. Она давит вилкой на фисташку. Мягкий орешек показывает зеленое нутро под коричневой кожуркой.

– Так ты с ней общалась уже? Или откуда она знает про кицунэ-цуки, а? Тина?

– Я ответила ей. Мы немного пообщались.

– Вот как, значит? За моей спиной?

– Я забыла тебе рассказать.

Виктор смеется, из его рта вылетает крошечный кусочек феты и падает Тине на руку. Ей становится противно. Она вытирает руку о стол.

Виктор отодвигает тарелку и складывает руки в замок, будто на экзамене. Сейчас Тина для него только аспирантка, которая не знает ответов на его вопросы. Обычно она готовилась хорошо, но сегодня расслабилась, потому что решила, что заслужила его расположение, что она его любимица.

За окном идет снег. Большие мокрые хлопья завтра превратятся в серую грязь. Виктор сжимает челюсть, будто что-то жует. Челюстью он двигал даже во сне, скрежетал зубами. Тину часто будил этот скрип, но она не сразу поняла, что это такое. В первый раз она подумала, что кто-то ломится в квартиру. Спросонья она перескочила через Виктора и тихонько подкрадывалась к двери посмотреть в глазок. Никого в коридоре не было, никто не ковырял отмычкой ее замок. Она услышала этот скрип снова – он раздавался из комнаты. Тина вернулась и прислушалась. Виктор перевернулся к ней лицом и снова заскрежетал. Она увидела, как двигаются его челюсти, и ей стало смешно, захотелось его расцеловать от облегчения и приступа болезненной нежности. Тина снова кралась, теперь уже к кровати, она села рядом и смотрела на Виктора, как он спит. Она поцеловала его в плечо, лизнула высохший соленый пот, который остался на коже после секса. Тина хотела, как кошка, свернуться у него под боком и проспать так всю ночь. Она решила, что и правда смогла бы стать для Виктора просто кошкой, а может быть, такой она и была. Такой, какими бывают бездомные кошки. Привязчивая, доверчивая, глупая. Испуганная. Виктор ее кормил, позволял ей долго спать, гладил ее по шерстке, иногда шпынял. А еще она всегда сидела дома и всегда ждала Виктора. Тина плакала и жалела себя. Потому что бездомные кошки, как ни крути, одиноки, слишком боятся, что снова станут ненужными.

– Ты не можешь писать про кицунэ-цуки, потому что это я тебе про нее подсказал. Ты будешь писать об этом либо со мной, либо ни с кем.

– Это несправедливо!

– Правильно. Несправедливо по отношению ко мне. Не стыдно тебе? Кидать меня и наше исследование.

Тина чувствует, как внутри пузырится вино, что-то кипит в крови. Ярость, храбрость. За время общения с Анной Борисовной и отсутствия Виктора она почти вернула себе себя, и надо держаться за это чувство. Слишком долго Тина ничего не хотела, боялась чего-то хотеть, потому что думала, что этого не получить. Впервые за несколько лет она нашла то, что ее заинтересовало, то, чего она пожелала. И снова ее как собачонку – на поводок и к ноге.

– Виктор. Я буду писать эту статью, – говорит Тина и машинально допивает бокал. Просто потому что он стоит тут, под рукой.

Он улыбается как-то слишком ехидно, будто знает, как ее обыграть, будто заставит ее делать все, что он ей скажет.

– Ну и где она?

– Кто она?

– Бутылка.

– Какая бутылка?

– Я же вижу, что ты выпила еще до моего прихода. От тебя несет.

Тина краснеет. Виктор встает и идет шарить по шкафам. Громыхает дверцами без доводчика.

– Ну, где? – все повторяет он.

– Нигде, Виктор! Нигде! – кричит Тина, хватает его за руки. Бутылку она засунула в корзину с грязным бельем.

– Ну что, не скажешь?

– Ничего у меня нет.

Виктор качает головой, разочарованно вздыхает. В его глазах жалость и, может быть, что-то еще, Тина не может распознать. Наверное, отвращение. Она отворачивается и подходит к окну. Смотрит, как снег падает и пропадает на стекле, на котором еще остались следы от ее пальцев и лба.

– Ты бы знала, как меня это все достало, – слышит она из-за спины. – Эта кухня, где вечно пустой холодильник, а из раковины воняет! Меня достал твой диван. Каждый раз я боюсь, что он подо мной сломается, простынь вечно скатывается, вечно мокрая от пота. Носки после твоего пола черные, я их даже не стираю – сразу выкидываю. В ванне сток засорен, вода вообще не уходит! Когда я кончаю мыться, она уже по колено! К тому же слышно каждую соседскую струю! И ты! Ты, Тина, тоже меня достала. Ты скучная и ленивая, вечно ноешь, прилипаешь, хочешь есть, вечно пьешь. Из твоего шкафа валится одежда, хотя одеваешься ты в одно и то же. При этом мне некуда даже штаны свои повесить! Тут будто цыганский табор живет, а не ты одна. По всему дому какие-то блестки, волосы. Но больше всего меня бесит, что ради всего этого мне надо забраться в самую жопу города, в это гетто, прождать этот долбаный лифт, который потащит меня на твой дурацкий двадцать второй этаж. Я не могу больше у тебя оставаться. Ты мне противна. Каждый раз мне хочется сигануть из твоего окна – так мне тут паршиво.