На самом деле это была не студия, а один зал, арендуемый в старом здании с двором-колодцем недалеко от метро. Тина ужасно волновалась и думала, что прямо в лифте у нее случится новая атака или в самом деле сердечный приступ.

На Саше был белый кроп-топ и свободные штаны, волосы подвиты, будто она только что вышла из морской пены прямо в объятия смазливого серфера. Ее кожа светилась от внутренней гармонии, качественной пищи и дорогого питательного крема. Из-под укороченных штанин по ногам до самых пальцев ползли татуировки. Она была очень милой, внимательной и спокойной. От теплоты в ее голосе растаяли бы все арктические ледники. Тине жена Виктора понравилась, ей стало стыдно, хотелось сбежать. Но их на практике собралось всего пятеро, и уход Тины привлек бы к себе внимание. Саша поправляла Тину, гладила ее по руке и по талии, когда проходила мимо. Она была как мудрая старшая сестра для всех собравшихся, все они грелись в солнечном свете, который Саша источала из суженых и чистых пор своей золотистой кожи. Тина старалась изо всех своих неспортивных сил, и к концу занятия тело болело так, что превратилось в сплошную мышцу, в статую, у которой ничего не гнется.

Кое-как Тина доползла до Парнаса и набрала себе горячую ванну. Она ела мороженое и запивала его вином, ее слезы смешивались с потом и водой.

* * *

Вечером Тине на почту пришло письмо с незнакомого адреса – не реклама, деловое письмо. Автор представилась Анной Борисовной Терлецкой – антропологом, доктором культурологии. Она писала, что заинтересовалась статьей Тины об икоте, что сама она пишет книгу на эту же тему и предложила Тине поработать вместе. Писала, что, возможно, Тина захочет включить результаты своего исследования в эту книгу, с указанием авторства, конечно. Предлагала сотрудничество в любом удобном для Тины формате, потому что в статье молодой аспирантки она нашла то, чего пока больше нигде не встречала. В конце письма она предложила Тине созвониться.

Тина так обрадовалась, что сразу же ответила Анне Борисовне. Написала, что с удовольствием созвонилась бы и что в целом предложение интересное. Отправив письмо, она поняла, что даже не посоветовалась с Виктором. А вдруг он будет против? Нет, не может быть. Это ведь хорошо для ее карьеры, которую она собирается строить на их кафедре. Виктор точно обрадуется.

Она созвонилась с Анной Борисовной. Та оказалась гладкой, розовощекой блондинкой с прямой челкой, вся светлая и нежная, как рожь на июньском солнце. Она улыбалась Тине, задавала ей вопросы и внимательно ее слушала.

– Глубоко я стала копать, когда нашла статью про болезнь, распространенную в японских деревнях, – говорила Тина. – Кицунэ-цуки. Это разновидность диссоциативного расстройства личности. При этом оно имеет собственные характеристики, которые не укладываются в западную нозологию психических расстройств. В первую очередь эти особенности связаны с мифологией, с теми мифами и суевериями, которые жители определенной местности передают друг другу из поколения в поколение. В японских деревнях люди верят, что в них может вселиться дух лисицы. Когда я об этом узнала, то решила посмотреть на икоту не как на домового, или лешего, или любого другого фольклорного персонажа, а как на диссоциативное расстройство со своими особенностями, и попыталась определить эти особенности. Я залезла в историю Суры и Пинежья, стала искать корни в суевериях пинежан. И так обнаружила, что икота – это что-то вроде инструмента социального контроля. Девочек с детства запугивают икотой, чтобы они соблюдали нормы морали. Они страшно боятся, что их сглазят, «посадят» им икоту, поэтому ведут себя хорошо. Но иногда в жизни такой девочки или девушки может произойти что-то травматичное, например насилие или домогательство. При этом ей когда-то внушили, что, если такое случится, в этом будет виновата она сама. В итоге девочка травмирована и к тому же винит себя. Тогда ее сознание расщепляется на ее собственное и на икоту. И теперь в любой травматический момент сознание девочки отключается, уступает место икоте, которая говорит с внешним миром. Такой механизм защиты. Единственное, что я пока не поняла, откуда взялась именно эпидемия икоты. Как такое возможно, что несколько женщин сразу поверили, что у них икота?

– Тина, а вы знаете, почему именно на Пинеге люди так внушаемы, верят в икоту и прочее?

– Нет. Я думала, что везде люди такие. Везде есть своя икота.

– Скорее всего, так и есть. Но что касается Пинеги, то это район так называемого этнопограничья. На Пинеге жили коми и ненцы. Коми верили в магию с элементами тотемизма, ненцы были шаманистами, а русские исповедовали православие. Но этносы слишком тесно контактировали друг с другом, поэтому североруссы достаточно прохладно отнеслись к православию и сохранили дохристианские верования, в том числе веру в языческую икоту. А вместе с борьбой разных верований на Пинеге развивались методы внушения и влияния на психику. Сура, о которой вы пишете, очень яркий пример этой борьбы. С одной стороны, в ней возник феномен святого Иоанна Кронштадтского, с другой стороны, эпидемия икоты. Люди одинаково сильно поверили в православное чудо и в языческое демоническое существо.

Тина не удержалась и стала записывать за Анной Борисовной. Ей нравилось, как увлеченно она говорит, хочет поделиться своим знанием, но при этом сама же ему и удивляется. Говорит не снисходительно, как Виктор, не самодовольно. Тина узнавала новое, но при этом не чувствовала себя глупой и бестолковой.

– Я могу добавить это в свою диссертацию? Вы не против?

– Конечно не против. Я пришлю вам статью об этом.

Анна Борисовна что-то записала у себя. Тина видела на экране кончик мелькающей ручки и решила, что Анна Борисовна пометила себе просьбу Тины и точно отправит статью. Та тем временем продолжала:

– А насчет того, что везде своя икота – вы правы. Вы упомянули кицунэ-цуки, а я пишу про женщин-лата из Малайзии и Индонезии. Они тоже кричат, ругаются, смеются, иногда даже танцуют. Все это непроизвольно, как и у икотниц. Женщины-лата тоже пережили сильнейший стресс, который спровоцировал у них этот синдром, но в отличие от икоты, лата не считается одержимостью и никак не связана с колдовством. В этом их особенность. Знаете, Тина, я хотела предложить вам для начала поработать над совместной статьей. Сравним кицунэ-цуки, икоту и лата. Что вы об этом думаете?

Тина даже не думала, сразу согласилась.

– Да! Буду счастлива! Прямо сейчас сяду за статью, – говорила Тина и не знала, куда себя деть от радости, хотелось схватить ноутбук и кружить изображение Анны Борисовны в вальсе по квартире, которая совсем недавно казалась ей клеткой, а сейчас – райским островом, на котором возможно все.

После разговора Тина зарылась в работу над статьей. Из-за волнения в ту ночь она почти не спала, хотелось копать, читать, изучать, писать, снова созвониться с Анной Борисовной и смотреть на ее светлое доброе лицо.

Но на горизонте скоро мрачной тучей появился Виктор. Он заметил, что Тина отдаляется, и снова стал давить по поводу кафедры:

– Когда ты принесешь резюме? Хочешь упустить такую возможность? Отнеси, и мы отметим это у тебя. Все будет так же, как летом.

Тина все еще хотела как летом, поэтому сделала, как сказал Виктор. К тому же она решила, что за ужином наконец расскажет Виктору про Анну Борисовну, а в качестве жертвоприношения, чтобы задобрить своего божка, Тина приготовит все сама.

Она нашла рецепт салата, который якобы каждый день ест Дженнифер Энистон. Именно благодаря ему она остается стройной и молодой. Виктору понравится. В составе был нут и фисташки, а еще булгур и листья мяты. Но мяту Тина не любила и заменила ее на кинзу.

Тина решила, что выпьет бокал вина, пока готовит. В конце концов, ей надо набраться храбрости, а еще расслабиться. Один бокал, точно волшебник Изумрудного города, подарит ей все это. А бонусом добавит блеск в глазах и легкий румянец. Виктору это тоже понравится. Она взяла две бутылки. Потом начатую бутылку она спрячет и сделает вид, что купила только одну. Виктор терпеть не может, когда Тина просит откупорить вторую, когда ей мало бутылки вина и она хочет еще, никак не угомонится.

Тина наливает себе вино в один из двух бокалов, которые в ее дом купил Виктор. Из стаканов с толстыми стенками он пить не может. Пока в кастрюльке варится булгур, Тина аккуратно нарезает огурцы и красный лук. Фисташки ей даются тяжело, многие скорлупки сцепились намертво – Тина давит их ножом.

Виктор пишет, что задерживается, но Тине не грустно, она наливает себе еще бокал, чуть поменьше, чем первый, чтобы было незаметно, что она пила. Салат остывает в холодильнике, остается только добавить фету, специи и оливковое масло, но это уже при Викторе. Она красит губы, надевает черное платье, в котором была на конференции в Великом Новгороде, хочет показать, как сильно изменилась за этот год. Тина знает, что она похудела, но сомневается в том, что это сделало ее красивее.

Тина слышит, как лифт останавливается на ее двадцать втором, и сердце пускается вскачь, вскакивает и сама Тина, бежит открывать дверь. Виктора не видно. Он где-то там, стоит за букетом цветов. Тина думает, что сейчас расплачется от нежности, потому что он еще никогда не дарил ей цветов. Она смеется, хватает букет, обнимает Виктора, целует его в щеку и бежит в комнату, аккуратно прижимая к себе охапку цветов, как новорожденного ребенка. Ищет куда бы поставить, ведь ни одной вазы у нее нет и ничего похожего на вазу по высоте и ширине тоже. В итоге подрезает длинные стебли и ставит цветы в фильтр для воды.