Внешний вид некоторых вожаков бывал колоритен и добавлял им известности. Вот портрет щеголявшего в генеральских брюках анархиста Пережогина: «…в сажень ростом, на голове седые кудрявые волосы… необыкновенно высокие сапоги, за поясом револьвер, на ремне две бомбы, в руках дубина метра в полтора длиной и трубка в чайный стакан с полуметровым чубуком»[1389]. Соратник восхищался приморцем И. П. Шевчуком: «Он был великолепен: на нем была куртка из нерпы, плотно стянутая поясом, при шашке, на правом боку, в кобуре красовался наган. Голова командира была покрыта новой шапкой, а шея повязана мягким шарфом удивительно розового цвета»[1390]. А так выглядел один из повстанческих лидеров Кузбасса: «Корней Кузнецов щеголял в невесть где раздобытой серой генеральской шинели и в белой косматой папахе, рельефно обрамлявшей его широкое багрово-красное лицо»[1391].

Характерно, что сами командиры опасались своих партизан, часто предъявлявших претензии и по части снабжения, и по части тактики, а также яростно протестовавших против ухода от родных селений. Терпение не входило в список партизанских добродетелей, поэтому угрозы павших духом повстанцев могли переходить в действия. Например, партизанка армии Кравченко вспоминала о таежных буднях Канского полка: «Непривычные к пайку канцы начинали роптать»; другой повстанец упоминал аргументацию, говорившую и о нежелании скудно питаться, и о разобщенности отрядов: «Манцы настаивали на борьбе до последнего, канцы и ачинцы говорили: – Черт с вашим черным хлебом!»[1392] Согласно мемуарам Т. Рагозина, перед Белоцарским боем с крупным отрядом есаула Г. К. Бологова тот же Кравченко и весь армейский штаб стали думать «о заготовке паспортов (липы) и хотели, в случае неустойки[1393], это дело поручить» Рагозину[1394]. Среди приморских партизан в дни поражений 1919 года «…слышался ропот: „зачем было драться, зря нас завлекли“. Их дома были разорены, самим грозила смерть»[1395].

Шевелёв-Лубков писал: «Выпадали порою тяжелые дни и мы, измученные, словно загнанные звери, полуголодные и близкие к отчаянию, чувствовали себя одиноко оставленными, непонятыми нашим народом…»[1396] Осенью 1919 года алтайские повстанцы, две недели питавшиеся мясом без хлеба и соли, грозили вспороть И. Я. Третьяку брюхо за то, что он увел их в горы пропадать («Завел такую силу народа в самую что ни на есть трущобу, да и есть не дает. У самого[,] поди[,] в брюхе пуда два сала да хлеба упрятано, а нас уморить голодом хочет. Подавай провеянту, не то тут на месте уложим»), на что вожак ловко отшучивался, а вспоминая в мемуарах старание подчиненных воевать только рядом с родными селениями, сетовал на их «мелкобуржуазную ограниченность»[1397].