Приказом главкома НРА Блюхера от 12 января 1922 года о бое под Волочаевкой сообщалось, что отряд И. П. Шевчука, «занимая выгодное положение в тылу противника, проявил трусость и преступное бездействие». Главком предписывал впредь подвергать всех начальников за подобные проступки суровой каре, ибо, если нет разведки и умелого управления боями, «противник с Имана до Волочаевки бьет части Приамурского округа…»[1374]. Тем не менее Шевчук из‐за сочувственной позиции Дальбюро ЦК РКП(б) остался непотопляемым.

Панические настроения возникали в партизанской среде очень легко, сразу лишая ее боеспособности. Агитатор и организатор санитарного отряда в армии Кравченко-Щетинкина Т. Е. Перова отмечала: «Были случаи, когда разведка [ложно] доносила о приближении противника и нужно было громадное усилие со стороны руководителей, чтобы рассеивать паническое настроение организаций и населения»[1375]. По воспоминаниям партизана Ходи, после самого первого боя от шиткинского отряда из 20 бойцов осталось семеро, остальные разбежались (вернувшись потом из тайги в смущении), хотя враг отступил, оставив убитого, двоих раненых и четверых пленных[1376]. Приморский вожак Г. М. Шевченко рассказывал, что когда его отряд напал на село Шкотово, «…то пошло в бой около 300 человек, в бою же участвовало не более 40, остальные разбежались после двух пушечных выстрелов»[1377].

Некоторые подразделения были настолько грабительскими и так пьянствовали, что де-факто проявляли хроническую небоеспособность. По оценке Т. Е. Перовой, в армии Кравченко «канцы в тяжелые моменты не находили более унизительного слова по адресу Манцев, как слово „Цикария“ (трусы)», в Баджейском отряде К. П. Лидина-Пуляева с самого начала царила «беспощадная паника», а в последние дни Баджейской республики «Манский полк зарекомендовал себя хроническим бегством с фронта»[1378]. В конце 1921 года член Дальбюро ЦК В. А. Масленников отмечал нераспорядительность и панику партизанских властей Приамурья, не сумевших ни навести толковую переправу через Амур, ни найти лошадей для спешного бегства от каппелевцев из столицы области: «Клятвы, что Хабаровск не будет сдан, беготня, крики, нервозность, иногда полный упадок духа, иногда подъем и радость, проявляемые Военсоветом[,] мне определенно говорили, что во главе военаппарата не все ладно»[1379]. (Картины паники властей летом 1918 года в Иркутске и поздней осенью 1921 года в Хабаровске очень сходны.)

Известны случаи, когда партизаны, паникуя, уничтожали и своих близких. Работник штаба тасеевских повстанцев Кузьма Егоров при отступлении устроил бойню в собственной семье: зарезал беременную жену и двух малышей, пощадив лишь младенца, – а свою жизнь сохранил. Показательно, что мемуаристы скрывали факт использования холодного оружия, описывая якобы стрельбу Егорова по своей семье[1380]. Его поступок основательно обсуждался партизанами, которые в итоге решили «вопрос больше не возбуждать»[1381].