Утилитарное, в духе экономической теологии удовлетворения потребностей, значение старой культуры для нового класса: она воображается как объект удовлетворения самой простой потребности живого организма в еде: овладеть, впитать, отбросить.

У большевиков – «определенность и простота задачи»; у них – «связное сознание коммунистов», а у Шкловского – «осколки жизни»[647]: для Шкловского, не отмеченного благодатью «связного сознания», традиция представляет проблему, которая требует решения: как именно происходит трансмиссия ценностей во времени и как мы должны относиться к такого рода трансферу символического богатства? Такими вопросами задавался не один современник – подобно Шкловскому и Троцкому, отпавший от традиции еврей[648]. Как для Шкловского, так и для Вальтера Беньямина традиция – это не данность, но трудноразрешимая проблема, особенно если рассматривать ее как историю бесконечного накопления – по рецепту Троцкого, «перелицовки» с последующим «овладением» и «впитыванием» – культурных сокровищ.

Груз символических сокровищ на спине человечества становится лишь тяжелее, а как добиться свободы от этой тяжести и как взять над ней контроль, такого рода традиция не говорит[649].

Груз символических сокровищ на спине человечества становится лишь тяжелее, а как добиться свободы от этой тяжести и как взять над ней контроль, такого рода традиция не говорит[649].

Беньямин подчеркивает точку зрения Маркса на то, что пролетариат не наследует, но производит культурные ценности; культ наследства и накопления культурных сокровищ, характерный для историзма и позитивистской культурной истории, не служит просвещению пролетариата, но лишь усугубляет ношу, которую он не имеет сил сбросить. «Наследство» – это фетиш, который навязывается пролетариату теми, кто видит в культурном производстве один только способ накопления богатств. Культура есть проблема, если смотреть на нее с позиций исторического материализма в беньяминовском понимании: преображенная в инвентарь и охраняемая в качестве накопленных духовных ценностей, культура разлагается и коммодифицируется, превращаясь в объекты обладания. Культурная история принимает форму фетишистской кунсткамеры, где произведения прошлого существуют как бы в виде взбаламученного осадка, поскольку не имеют никакого отношения к подлинному, то есть политическому опыту прошлого и современности.

Более того, даже истина может превратиться в сокровище, в груз на плечах человечества. Традиция, говорит Вальтер Беньямин в письме Герхарду Шолему о Кафке, – это не накопление, но передача истины в свете данного обязательства, в свете религиозного опыта и долга. Так во время пасхального седера отец, рассказывая историю, не просто делится опытом или передает сыну полезные знания, но выполняет мицву, заповедь: «Расскажи сыну твоему». В этом смысле, особенно перед лицом кризиса, сам факт и процесс трансмиссии важнее передаваемого содержания; и более того, передаваемость опыта важнее его, опыта, «консистенции истинности», то есть способности существовать в целостности, в виде связных и непротиворечивых суждений. Движение знания важнее, чем его непротиворечивость (консистенция). В этом смысле передача традиции подобна переводу: в переводе передается не форма и не содержание оригинала, но его, оригинала, переводимость, то есть заложенная в оригинале способность быть переданным и воспринятым. Именно перед лицом такого рода кризиса стоит мир в 1938 году, когда Беньямин пишет письмо другу о том, что современная им обоим реальность, как ее описывает теория относительности и ядерная физика и как ее осваивают технологии войны, оказывается совершенно недоступной индивидуальному опыту. Мир Кафки – это мир отдельного человека, для него самого не познаваемый ни в сознании, ни в действии; это действительность человека современности – городского жителя, который оказался в исторических обстоятельствах возможной ликвидации человечества в планетарном масштабе[650]. Трудящиеся массы оказались на грани истребления и массово переживают опыт того, что в своем фантазировании, в индивидуальном опыте переживал писатель. Мир Кафки – это мир заката, в котором традиция истощена настолько, что сама истина, которую она призвана передавать – мудрость, основанная на историческом опыте поколений, «консистенция истины», как называет ее Беньямин, – уже утратила внутреннюю связность и почти распалась. Богатый опыт поколений утрачен, но не утрачена способность традиции передавать нечто во времени, связывая поколения, так же, как перевод связывает оригинал со своими разноязыкими версиями, передавая фундаментальное свойство оригинала – его переводимость – все новым и новым языкам. Такова истина человечества, оказавшегося перед лицом массовой гибели собственной символической вселенной, и Кафка не был первым, кто столкнулся с фактом распада истины, но не был, как оказалось, и последним: отказаться от «консистенции» ради передаваемости того, что определяет опыт всего человечества под знаком опасности, хотя и недоступно ни пониманию, ни опыту отдельного человека[651].