Именно в этом контексте современности, радикально и остро заявленном Беньямином, полезно взглянуть на конфликт между взглядами Троцкого и Шкловского. Ни тому ни другому не откажешь в остроте понимания своего времени. Но политически и эстетически они принадлежат разным учениям, их вера не одна и та же. Для Троцкого формальный метод Шкловского есть «суеверие слов», каббалистическая мистика: он не видит здесь ничего, кроме подсчета прилагательных, взвешивания строк и измерения рифм; «95 % некритической интуиции»[652].
Формальная школа есть гелертерски препарированный недоносок идеализма ‹…› для них «в начале бе слово». А для нас (большевиков. – И. С.) в начале было дело. Слово явилось за ним, как звуковая тень его[653].
Формальная школа есть гелертерски препарированный недоносок идеализма ‹…› для них «в начале бе слово». А для нас (большевиков. –
Однако для Шкловского – автора «Сентиментального путешествия» – до начала творения, посреди библейской «безвидности и пустоты» гражданской войны, в начале мира, быть может, и стоит слово, но началом слова как раз и является дело: опыт приобщения к миру перед лицом истребления[654]. Вернее – опыт полного опустошения опыта. Пейзаж «Сентиментального путешествия» – это «пустая, черная» Россия, из которой дует «черный сквозняк», «черный ветер»[655]. «Много ходил я по свету и видел разные войны, и все у меня впечатление, что был я в дырке от бублика. И страшного пока ничего не видел». Ничего страшного нет, потому что нет опыта: опыт развеян «черным сквозняком». Опыта нет, потому и «жизнь не густа… Все не всерьез»[656].
«Несерьезности» пустого опыта отвечает и «веселая наука» – как и искусство, она «иронична и разрушительна», как и искусство, она «оживляет мир», «содержание» которого оказывается всего лишь дыркой от бублика, «одним из явлений формы»[657]. Но в пустоте и безвидности вселенной до начала этого оживляющего, формообразующего, веселого творения нет никакой связности, – связность существует «объективно» только в безумном сознании коммунистов. Что же касается агадического начала истины и священной обязанности «рассказать сыну твоему», то для Шкловского, как и для Беньямина и для Кафки, это означает изобрести такую форму повествования, в которой опыт, даже утратив связность истины, не утратил бы тем не менее способности быть передаваемым.
Истина коммунистов связна в мировоззрении, но в действительности исторического опыта «жизнь течет обрывистыми кусками, принадлежащими разным системам»[658]. И затем, как будто продолжая пошивочную метафору Троцкого («перелицевать гардероб»), Шкловский добавляет: