Один только наш костюм, не тело, соединяет разрозненные миги жизни. Сознание освещает полосу соединенных между собой только светом отрезков, как прожектор освещает кусок облака, море, кусок берега, лес, не считаясь с этнографическими границами[659].
Один только наш костюм, не тело, соединяет разрозненные миги жизни. Сознание освещает полосу соединенных между собой только светом отрезков, как прожектор освещает кусок облака, море, кусок берега, лес, не считаясь с этнографическими границами[659].
Это восприятие и образ мыслей человека, который бежит от трибунала: в этом эпизоде рассказывается реальная история из биографии Шкловского, который скрылся от Петроградского ЧК, уйдя пешком по льду Финского залива (лучи прожекторов, кусок облака, кусок берега – отрывочные фрагменты опыта той ночи в тексте «Сентиментального путешествия») и тем самым избежав ареста в последнюю минуту, когда его предупредил о приготовленной в квартире засаде сторож Дома искусств[660]. Беглец бежит от суда «связного сознания», как будто спасаясь от безумия, потому что именно «…безумие систематично, во время сна все связано…». Однако в еще более безумном безумии невозможного ни для какой логики решения (уход пешком по замерзшему морю – как исход из Египта по расступившимся водам, можно сказать) жизнь находит для себя убежище и избавление, потому что ведь «…и моя жизнь соединена своим безумием, я не знаю только его имени»[661]. Гораздо позже, в старости, он выразит эту же мысль по-другому, как будто вторя Кафке и Беньямину в его интерпретации Кафки, как бы открывая истину открывшегося ему спасительного безумия – надо только найти его, этого безумия, имя, создать хоть какое-то подобие консистенции смысла: «…В жизни все монтажно, только нужно найти, по какому принципу»[662].
Об одновременности, современности и «революционном выборе прошлого»
Об одновременности, современности и «революционном выборе прошлого»
Ортодоксу традиция дана как таковая, и в ходе времени он видит бесконечное повторение и воспроизведение одного и того же: в новом – «перелицовку» старого и «использование наследства»; в ином – повторение того же. Он видит один и тот же «сюжет» – «телегу исторического человечества», то есть «четыре колеса на двух осях» – в перелицованных из телеги колеснице римского патриция, карете екатерининского фаворита или в современном автомобиле[663]. И наоборот, Шкловский утверждает, что «вчерашний и завтрашний день неодинаковы». В отличие от ортодокса человек, не имеющий корней и не состоящий в отношениях связности ни со своим временем, ни с прошлым, должен изобретать традицию и современность самостоятельно. Он должен сам найти ответ на вопросы, что такое прошлое, что есть современность и как одно превращается в другое. При этом выясняется, что современность – казалось бы, простое понятие – совсем не проста. «Простое – сложно», – скажет Шкловский позднее[664].