В ранних работах он отрицал – по крайней мере, пока так еще можно было высказываться – ценность прошлого как такового и отказывался мыслить прошлое в терминах наследия, то есть обладания прошлым как ценной собственностью, закрепленной за наследником по праву крови, по принадлежности к роду. Знаменитое высказывание в «Ходе коня» относительно наследования не от отца к сыну, а от дяди к племяннику как раз и говорит о роли случая и сдвига в отношениях между современностью и прошлым, об отсутствии у современности потомственных прав обладать и распоряжаться прошлым как собственностью. Идея литературной эволюции привлекла его именно заключенным в ней критическим потенциалом по отношению к генетическому принципу. «Наше время» разнородно, как гетеротопия, как многоукладность времени, Ungleichzeitigkeit (Эрнст Блох), подобно многоукладности экономики в большевистской России. В таком времени одновременно существуют разные эпохи – например, Шкловский, Тютчев и Прутков, – но это одновременность не одного порядка. Можно быть современником, а можно – синхронистом; есть журналы, которые существуют, а есть такие, которые «только печатаются»; есть проза современная, а есть «печатающаяся сейчас»; «новые беллетристы, считающие себя потомками классиков, на самом деле рождены только инерцией типографских форм»[665].

Когда в результате раскола в «Новом ЛЕФе» Шкловский пытался (безуспешно) вновь мобилизовать ОПОЯЗ на создание теории – и на этот раз он думал о теории истории литературы, – даже и тогда исследование прошлого представляло для него интерес только в том смысле, в котором оно служило пониманию и связи с настоящим. Это «новое время» по Шкловскому есть время «спора о наследстве»: «племянники» вспомнили о «дяде», завязалась «дискуссия». В начале революционной эпохи военный коммунизм уничтожил саму идею наследования вместе с его, наследования, юридическими, экономическими, символическими и материальными составляющими. Отменилось все – память прошлого, его символизм, то есть культурный и социальный капитал – вместе с категориями собственности, обладания и экономического обмена.

Наследование перестало быть актуальным, прошлое перестало представлять ценность (или стоимость). В этой обстановке Шкловский – автор, который описал автобиографический факт полной утраты опыта, сравнив субъекта революционной истории с человеком, у которого в руках взорвалась граната (реальный эпизод, приводится в «Сентиментальном путешествии»[666]), – начинает придумывать, как восстановить связь в распавшемся времени, как отреставрировать руину прошлого и преодолеть ту колоссальную «невязку»[667], которая образовалась во времени, утратившем свою форму, а вместе с формой – и всякое отношение к жесту, к конкретному опыту.