И все же: «дуб растет из желудя», пишет он в той же серии иконоборческих работ 1919 года: не все в превращении времени из прошлого в настоящее связано с деструкцией, и не все в истории объясняется историческим материализмом – «им нельзя заменить знания математики и астрономии и при одной его помощи нельзя ни рассчитать мост, ни определить законы движения кометы». «Дерево лучше знает, как ему расти»[672], и так же знает, как ей расти, и русская литература: после колоссального революционного взрыва, оставившего ее без почвы во времени и в опыте, литература прорастает, как и люди, как вся Россия: «как овес через лапоть». «Не вытопталась, не скокошилась еще Россия, растут в ней люди, как овес через лапоть», – пишет Шкловский в заключительном фрагменте «Сентиментального путешествия». И далее:

Люди, держащиеся за станки, всегда правы. Эти люди прорастут, как семена. Рассказывают, что в Саратовской губернии взошел хлеб от прошлогоднего посева. Так вырастет и новая русская культура. Кончиться можем только мы, Россия продолжается[673].

Люди, держащиеся за станки, всегда правы. Эти люди прорастут, как семена. Рассказывают, что в Саратовской губернии взошел хлеб от прошлогоднего посева. Так вырастет и новая русская культура. Кончиться можем только мы, Россия продолжается[673].

Прорастание нового через отброшенное за ненадобностью, как дырявый лапоть, старое происходит не по формуле большевиков, которые «хотели все организовать, чтобы солнце вставало по расписанию ‹…› верили, что формула совпадает с жизнью». Оно происходит по причине «анархизма жизни и ее подсознательности» – и ее, жизни, революционной художественности, и художественной же чувствительности революции:

…главное отличие революционной жизни от обычной то, что теперь все ощущается. Жизнь стала искусством. Весна – это жизнь. Я думаю, что голодная корова в хлеву не так радовалась весне, как мы[674].

…главное отличие революционной жизни от обычной то, что теперь все ощущается. Жизнь стала искусством. Весна – это жизнь. Я думаю, что голодная корова в хлеву не так радовалась весне, как мы[674].

«…Мы принимаем каждую оттепель за весну»[675]: весна еще не вполне состоявшегося мира, еще не вполне наступившего его конца – дух утопии («еще не», Noch Nicht Эрнста Блоха) в отечественной версии[676]. Появившись в «Сентиментальном путешествии», в этой страшной книге о тотальной деструкции мира, о полном разъятии и распадении времени и о рассеянии человека модерности во времени и пространстве, мотив прорастания, то есть неумирания и весеннего возвращения жизни в новой форме, станет лейтмотивом более позднего Шкловского – историка и автора исторических повестей. «Прорастание» прошлого сквозь современность, как «овес сквозь лапоть», – это органический процесс самовосстановления жизни сквозь убитую традицию, где нет и речи о наследниках и наследовании. Здесь прошлое все еще noch nicht: оно еще не стало предметом спекуляции; еще не воздвигаются памятники; реставрация еще не вполне вступила в свои права, и «новое время» – «самый передовой общественный строй» – пока еще не определило себя как наследника всей мировой культуры, то есть пока еще не наложило отпечаток собственной утопии, своей «формулы» и своего «расписания» на всю историю человечества начиная едва ли не с сотворения мира[677]. Отношения между современностью и прошлым еще не превратились в спор о правах на обладание и распоряжение символическим капиталом. Еще можно говорить об отношении современности к прошлому с амбивалентностью иронии, которая есть «прием одновременного восприятия двух разноречивых явлений или ‹…› одновременное отнесение одного и того же явления к двум семантическим рядам»[678].