Сначала переизобретение традиции принимает форму радикальной борьбы против окаменения форм.

Внешний мир не существует… не воспринимаются вещи, замененные словами; не существуют и слова, едва появляющиеся, едва произносимые ‹…› Мы летим через мир, как герои Жюль Верна летели с Земли на Луну, в закрытом ядре…[668]

Внешний мир не существует… не воспринимаются вещи, замененные словами; не существуют и слова, едва появляющиеся, едва произносимые ‹…› Мы летим через мир, как герои Жюль Верна летели с Земли на Луну, в закрытом ядре…[668]

В знаменитых ранних литературоведческих работах воскрешение слова и вещи, обозначенной невнятным словом, их возвращение из области узнаваемого в область ви́дения предсказывается как результат разбиения кумиров, окаменевших форм повседневного языка, обыденной «нефактурной» речи; слов, которые как «костяшки на счетах» (там же). Само время стремится к художественности в смене старого новым, причем «новые формы» не озабочены задачей выражения новых смыслов и являются «не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старые формы, переставшие быть художественными»[669]. Стихия обновления есть деструкция; построение нового – дело разрушителей:

…все великие архитекторы были разрушителями. Ломали шатровую церковь, чтобы построить на ее месте новую, каменную. ‹…› Правы были монахи, стиравшие с пергамента стихи Вергилия, чтобы на месте их написать свои хроники, нарисовать свои миниатюры. ‹…› Изменения в искусстве – не результат изменений быта. Они результаты вечного каменения, вечного ухода вещей из ощутимого восприятия в узнавание, [которое] мертво, как мертв постоянный эпитет[670].

…все великие архитекторы были разрушителями. Ломали шатровую церковь, чтобы построить на ее месте новую, каменную. ‹…› Правы были монахи, стиравшие с пергамента стихи Вергилия, чтобы на месте их написать свои хроники, нарисовать свои миниатюры. ‹…› Изменения в искусстве – не результат изменений быта. Они результаты вечного каменения, вечного ухода вещей из ощутимого восприятия в узнавание, [которое] мертво, как мертв постоянный эпитет[670].

Мертвый эпитет – это слово, которому все равно, все безразлично. Таковы же и собрания – библиотеки, коллекции, – в которых все предметы равноценны: «и картины, и папиросы со странными мундштуками». Для прошлого в искусстве только два выхода: или оно «впадает в жалкое существование» в музее, где произведения разных эпох сосуществуют как тени «в восприятии антиквара», или его разрушает «живой художник ‹…› потому что видит свое»[671].